Он нашел жука-вонючку прямо посреди супермаркета, подхватил его бумажной салфеткой и усадил на верхнюю полку, чтоб его никто не раздавил. Тогда я и понял. Схватил его за руку, и мы побежали, сбивая других покупателей с ног, мы бежали через огромный холл со стеклянным куполом, и я с удивлением обнаружил, что наше молчание перепутало день с ночью, и бархатная тьма спустилась на нас из-под стеклянного колпака. Остановились мы у комплекса мини-фонтанчиков, выполненных в виде планет Солнечной системы. Каждый фонтанчик находился внутри металлического квадрата, по всему периметру которого стекала вода, издавая при этом громкое журчание. Я отошел от Кроула, чтоб написать на клочке бумаги желание и бросить в воду. Воровато оглядываясь по сторонам, я сунул бумажный кораблик в квадрат Венеры. Кроул улыбался, и я не знаю, заметил ли он, или это вообще была игра моего воображения, но мне показалось, что когда вода растворяла мое желание, я успел увидеть, как исчезает чернильный ь.
Мы много молчали, он гладил мои волосы, я вертел в руках фенакистископ, положив голову ему на колени. Он сам его смастерил для меня. Совсем простенький. Круг из картона с бегущим человечком, нанизанный на карандаш. Этого человечка звали Вита, и Кроул все спрашивал: Вита бежит от чего-то или к чему-то? Я не знал, я понятия не имел, как ответить на этот вопрос, и потому я просто кормил Кроула из ложечки розовым вареньем, втирал в его густые короткие волосы розовое масло и выучил наизусть все родинки на каждом из его 12 пальцев. Но у меня не было ответов на вопросы, которые он мне задавал, и его это злило. Он не носил радомер, жил в заросшем плющом стареньком домике, доставшемся ему от одной из клиенток после смерти. Она приходила к нему каждый вторник за новой шляпкой, и последнюю он принес прямо в больницу. Так они и поменялись, – он отдал ей свой лучший шедевр, а она ему – старенький домик, заросший плющом.
Кроул был смелым, очень смелым, он не носил радомер и не гнушался лазить по мусоркам в поисках съестного. Он выворачивался наизнанку и даже не просил снять обувь перед тем, как войти в его нутро.
Когда он целовал меня, горячее жидкое железо затекало в мой рот и плавило пломбы в зубах, обжигало пищевод, достигало сердца и заставляло его остановиться. Он целовал меня жадно, как в последний раз, и каждый раз был последним. Я всегда это чувствовал.
Его двенадцать пальцев стискивали мое лицо, смыкались возле моего горла, и мне не хватало ни воздуха, ни решимости попросить его ослабить хватку. До знакомства с Кроулом я всегда сторонился страстей – бывало, заходил в отель поцелуев, бывало, оставался на ночь с кем-нибудь из коллег, но никогда не отдавался этому процессу. Все было механически, продуманно.
Я знал, что периодические связи – профилактика застойного простатита, знал, что мне неприятны поцелуи в губы от этих вылизанных утонченных женщин, смердящих своей уверенностью в завтрашнем дне, и от этих небритых мужчин, смердящих своим похотливым отчаянием.
Я знал, что лучше всего бывает, когда он или она молча переходит к делу, берет мой уродливый ненавистный член и прячет его в какое-нибудь из своих отверстий.
Я знал, что если надеть беруши – будет еще лучше, потому что я не услышу всех этих хлюпаний, чвяканий, все эти звуки, знаменующие стирание границ и барьеров между мной и тупым мясным миром, в который я иногда заглядываю, потому что боюсь простатита. Потому что я надеюсь: может, еще разок-другой, и мне понравится. Потому что я, в конце концов, хотел бы своих собственных детей. Хотел бы, чтоб они возникли из живого тепла, из объятий, а не из банки, в которую я подрочу после просмотра журнала фрик-порно в стерильной белой палате.
Я знал, что иногда может ничего и не выйти. Если плохо пахнет – не грязным телом, а от самого человека, или у него слишком глупое лицо, – тогда я оставался из вежливости, и больше всего боялся, что меня раскроют. Я все равно старался понравиться. Свет становился ярче в такие моменты, и я все понимал, все замечал. Дряблость ягодичных мышц, омерзительные луковицы волос на только что выбритом лобке, слишком большие половые губы, эту сочащуюся слизь… гиперпигментацию на сосках. Я считал до десяти и целовал то, что не хотел видеть. Кожа под моими губами съеживалась от бегающих мурашек, тело извивалось и спустя несколько минут расслаблялось. Я просил прощения, уходил на какое-то время, включал воду в душе и блевал. Ответной любезности я не требовал. Многие женщины приходили еще.
Бывало и так, что не хотел никто. С мужчинами было проще. Мы говорили о работе и мастурбировали, а потом расходились.