Фатус обрывает листья лопуха, прикладывает их к лицу, как уши, приседает на корточки, несмотря на свой ревматизм, и хохочет: – Я лопух, я лопух!
– Глупец, – ответил я, – лопух – это уникальное растение! Твоей спине помогла бы мазь из корня, сок применяют при проблемах с печенью, отвар семян стимулирует кишечник. Природа мудрее нас всех, природа…
– Природа не без урода! – весело перебивает Фатус.
Глория заинтересованно вертит головой туда-сюда. Голова ее болтается и смахивает на лопасти от вентилятора. Она валяется на подстилке и лениво почесывает правую ногу левой.
– Яблоко хочу! – говорит Глория.
И обращается к Фатусу:
– Достань! Мне вставать лень.
Фатус идет к столу с провизией, достает из железной коробки красное яблоко. Протирает его пальцами и подает Глории.
Внутри червяк.
Я смотрел на него с благоговением. Червяк – дитя природы, священное создание, как и все живое в этом мире. Кроме того, не так давно я защитил диссертацию по первичноротым.
– Убейте его! Убейте! – визжит Глория. – Что это за создание?
Я тяжело вздыхаю. Она никогда не была в инсектарии? Серьезно? Всем известно, что черви на счету. Жестокость. Бездумная жестокость – повсюду.
– Ты что? Как же так? – говорит Фатус. – Это же браконьерство настоящее, вон нимфа знает, работал с этими созданиями.
Фатус отобрал у Глории яблоко, осторожно, чтоб не раздавить, поддел червяка мизинцем. Я почувствовал себя понятым, я был так благодарен ему. Да, у него непростой характер, но он хороший человек…
Фатус держал это злосчастное яблоко в руках, смотрел прямо на меня.
– Молодец, – доброжелательно кивнул я.
Фатус хихикнул и засунул червяка в рот. Он жевал медленно и с наслаждением наблюдал за тем, как улыбка сползала с моего лица.
– Это так эротично… – подмигнула Фатусу Глория и начала расстегивать больничную рубашку.
Я оставил их там вдвоем.
Ничего не сказал. Просто ушел.
Моросил противный серый дождь.
Пятница
Душевые кабины общие. Все никак не могу к этому привыкнуть. Мы стоим вчетвером: Я, Соул, Кукумерис и Импер, санитары мылят наши шеи.
– Хорошо! – довольно пыхтит Соул, от горячей воды он весь раскраснелся.
Кукумерис съежился, он вздрагивает от прикосновений Ё., будто тот проводит по его шее не мягкой губкой, а кирпичом.
Импер все время возмущается: вода не такой температуры, плитка без подогрева, плесень на стенах, мыло не с тем запахом…
Я бы хотел, чтоб они не прикасались ко мне. Я не люблю, когда меня трогают незнакомые люди. Не люблю, когда они смотрят на мои худые ноги, на три одиноких волоска, торчащих из моей груди… Мне кажется, это так заметно – у меня сколиоз. Е. проводит губкой по моей шеей, капли воды попадают в уши. Неприятно. Я всегда боюсь простудиться, оглохнуть. Я хочу побыть один.
– Держи, – говорит Е., – и протягивает мне губку.
Я понимаю, к чему он клонит. Гигиена прежде всего. Гигиена тел, гигиена чувств. Я провожу губкой по своему лобку, пальцы запутываются в волосах.
– Может, это, побреешь хоть? Как-то неэстетично. Мы все давно лазерную эпиляцию сделали, – сообщает мне Е.
Ё. кивает.
– Конечно, чего с волосьем возиться! И тут, и под мышками. Дамы любят гладких, – хихикает Ё.
Е. протягивает мне бритву.
Мне кажется, все смотрят на меня. Конечно, у них у всех все гладко выбрито. Даже у Кукумериса.
– Брей!
– Брей!
– Брей! – скандируют они.
– Да ладно вам, ребята, – пытаюсь отвертеться я.
– Брей, – говорит Е. и шлепает меня по заднице. Все смеются. И я, оказывается, тоже смеюсь.
– Ладно, друзья, – говорю я, – я конечно же хочу быть чистым и красивым, можете продолжать заниматься своими делами, а я тут сам уж как-то… – Я намылил лобок и медленно стал избавляться от лишних волос. Я кожей чувствовал, что они все смотрят на меня.
Когда я закончил, Е. одобрительно похлопал меня по плечу.
– Дай-ка, посмотрю, – встрял Ё., развернул меня к себе и придирчиво осмотрел.
– Какая знатная пимпочка, – сказал он.
– Ух ты, а ведь больфой! – раздался восхищенный шепот Кукумериса.
– Ничего особенного, – недовольно буркнул Импер и стыдливо прикрылся руками.
Я стоял там, голый, бритый, задыхающийся от ненависти к самому себе. Я смотрел на свое тело – ужасное тело, противное тело, смотрел на этот болтающийся кусок плоти. Совершенно неэстетичный, отвратительно откровенный, мясной, материальный, слишком реальный, слишком ощутимый, и ненавидел себя за то, что обладал им. Наглый самодовольный аппендикс, определяющий мою жизнь. По какому такому праву? А они смотрят на него и радуются, и смеются. Хорошо, лобок побрит. Вот что их волнует. Я такой же, как и он, – этот лишний мучительный орган. Я просто кусок мяса, которому ничего и не надо кроме того, чтоб избавляться от давления крови.