– Не знаю, – Норд пытался подобрать слова, – это все волнующе, но ты же не серьезно? В увядании тоже есть своя красота, и мы ее пропустим, в этом и есть жизнь, знать что все проходит, но не думать об этом.
– Но ты же постоянно об этом думаешь! – сорвалась на крик я. – Это нечестно! У нас есть удивительная возможность замереть в мгновении бесконечной радости, а ты начал нести какую-то чушь про увядание.
– Флор, успокойся, если хочешь, мы сделаем это, попросим разморозить нас через пятьдесят лет, будет весело.
– Ты не понимаешь, – я покачала головой, – я не хочу, чтоб нас размораживали, я просто хотела, чтоб мы заснули вместе, красивые, радостные, и нас больше никогда ничего не тревожило. Представь себе это, только представь себе это, Норд, ты будешь танцевать, я буду бегать по полю и собирать цветы, твои волосы разметутся по плечам и солнечные зайчики попадут в эту ловушку…
– Я настаиваю на том, чтоб проснуться. Можем проснуться вместе, через сколько угодно лет, и строить мир заново. Конечно, выдумала ты здорово, Флор. Я рассчитывал поесть стеклянной лапши, но это тоже неплохо.
– Хорошо, – я прикрыла глаза на мгновение, – только позволь мне увидеть тебя, такого безмятежного, будь первым.
– Тридцать лет, – Норд ткнул меня пальцем в плечо, – договорились? Нам, типа, будет по шестьдесят, но мы останемся молодыми, это должно быть весело.
– Ты можешь сделать глиссад, – предложила я.
Норд кивнул. Дальше все происходило слишком быстро.
Работник айс-центра попросил меня отойти за красную линию. Норд подпрыгнул в воздухе, и его изящные движения, озаренные золотым светом, заставили меня замереть от восторга. Мороженщик – так сами себя именовали сотрудники, – направил на него дуло большой железной трубы, нажал на кнопку «Старт», и в секунду комнату окутал густой белый пар. Когда я открыла глаза, передо мной стояла недвижимая золотая статуя. Норд улыбался и был прекрасен как никогда.
– Ваша очередь, – механически сообщил мороженщик.
– Подождите, – я подошла к Норду вплотную, увидела застывшую жилку на тонкой шее, чайные плечи, прикрытые веки, из-под которых рассеивалось тоненькое облачко едва заметных морщинок, пересохшие губы. Несколько волосинок прилипло к его лбу. На ощупь он был холодный. Казался очень хрупким. Я прикоснулась ресницами к его щекам, подспудно ожидая, что он засмеется из-за щекотки. Норд замер, успев скрестить ступни в пятой позиции и расправить плечи, его тонкие пальцы тянулись к свету, а уголки губ были радостно приподняты.
Я снова подошла к мороженщику и стала любоваться Нордом, находясь на некотором расстоянии.
– Я все-таки пойду, – спустя какое-то время произнесла я.
– А с этим что? – скупо поинтересовался мороженщик. – На тридцатник его?
– Навсегда, – вздохнула я, – так ему будет лучше.
Серия № 5. Шоу «Место»
Куда исчез Соул?
Лечение в Санатории предполагает культурные мероприятия.
Сегодня нас ведут в Галерею современного искусства. Я – человек, не слишком склонный к восторженности, но, признаюсь, меня это взволновало. Я давно хотел попасть в Галерею, но у меня был низковатый рейтинг, чтоб накопить на входной билет. А войти по пропуску для свободных художников я не мог – у моей семьи никогда бы не хватило доброталонов для оплаты обучения на кафедре свободного искусства. Я рисовал, сколько себя помню. Я любил кляксы. Кляксы – это дверь в бессознательное. Слепок потаенных страхов, снятый с полости предсердий. Я не любитель Роршаха, он хреновый психотерапевт, по-моему, но отличный художник. Кляксы – моя роспись в страховой анкете. «Ая-яй, несчастный случай при попытке взросления. Страховка не покрывает ущерб, потому что ущерб – это именно то, что нужно вам. Вы – ущербный. Ха-ха. Распишитесь в левом нижнем углу».
Я – человек консервативный, потому и страдаю от запоров, я люблю глотать лактулозу и давно упраздненные концепции. Я вам даже больше скажу, я не верю в этот всеми любимый антропоцентризм. Человек есть мера всех вещей, потому что человек сам вещь. Миллионы кондиционеров испаряют тонны воды, потому что ногти на ногах Милой Милы стоят больше, чем печеночный торт, приготовленный с пылу-жару в новеньком биопринтере, который не может позволить себе ни один госпиталь, кроме клиники пластической хирургии. Милая Мила – лицо рекламной компании фут-фетишистов, ее ноги я знаю лучше, чем собственные.
Я рисовал кляксы разлившимся чаем на столе, заплесневелым хлебом, пылью на стенах книжных архивов. Но однажды кляксы поглотил белый шар. Я создал его случайно, после встречи с собственной рукой в темной пыльной кладовке прямо во время теста по профориентации.