– Какое слово ты видишь? Какое? Какое? – беснуется доктор.
Я силюсь различить слово. На красной части вижу букву «т» и рядом с ней каких-то азбучных калек, какие-то обломки букв, но не буквы. На зеленом фоне отчетливо различаю «л», «н».
– Т, л, н, – выдавливаю из себя я, нахмурив лоб и пытаясь рассмотреть получше, – тлен, выходит…
– Тлен! – кричит коротышка и колотит меня указкой по лбу. – Какой еще тлен?! Т! – он не унимается, и я уже думаю, как бы отобрать у него чертову палку. – А! Л! А! Н! Т! – коротышка брызжет слюной, которая попадает мне на нос. – Талант! Ты неправильно фокусируешь взгляд! Ты фокусируешь взгляд не на том! Средняя точка фокусных расстояний находится позади сетчатки, это гиперметропия. У тебя гиперметропия мышления! Талант, а не тлен! Ты неправильно фокусируешь взгляд!
Я никак не реагирую, хотя внутри у меня что-то холодеет.
Мужик машет на меня рукой, качает головой, идет к столу, размашистым почерком строчит что-то на белом бланке, ставит печать и отдает мне заключение.
Дневной свет кажется болезненно тусклым или ярким? Не пойму… Совершенно дезориентированный, я захожу во вторую кабинку. Никого нет. Но в абсолютной тишине раздается чавканье. Я осматриваюсь по сторонам и все еще никого не вижу. Сосредоточившись, я определяю, что источник звука находится в шкафу. Я распахиваю дверцу, и на меня виновато смотрят блестящие глазенки недавнего знакомого. Коротышка с косичками уплетает шоколадного зайца.
– Вы? – ошарашенно говорю я.
Коротышка вылезает из шкафа, кладет останки зайца на стол, вытирает рукавом белого халата коричневые крошки и надевает на лицо серьезность.
– Я сегодня ваш врач-проктолог.
– Но вы же офтальмолог, – пытаюсь разобраться.
Коротышка кривится в снисходительной ухмылке и бьет меня кулачком в плечо.
– Вы, наверное, меня с братом перепутали, – он елозит на месте, пытаясь не захихикать, – да он же карлик, – но не выдерживает и хохочет во весь голос: – Поняли шутку, дошло, да, мы близнецы, дошло?
Я вежливо улыбаюсь.
– Вы – вулкан или цунами? Каша или кирпич? Барабаны или тромбон? – Доктор закатил глаза, не обнаружив осмысленности в моем взгляде. – Держите в себе или все другим? – он снова закатил глаза. – Диарея, – сделал реверанс в правую сторону, – или обстипация, – шепотом добавил: – Запор, – сделал реверанс в левую.
– Обстипация, – прокашлялся я.
– Наш человек, – захихикал доктор и надел белые резиновые перчатки. – Поворачивайтесь, не бойтесь, пришло время для определения анальных трещин в вашем сознании!
Я отвернулся к стене. Доктор нажал на какую-то кнопку, на потолке зажегся диско-шар. Под режим «веселье» по комнате заплясали разноцветные пятна.
– Ложитесь на кушетку! Я обезболю вас. Боль уйдет, я загляну вам вовнутрь! Я загляну в ваш внутренний мир. Я встречусь там с геморроем! Язвой! Полипами! И все это обезболю!
Я послушно разделся и лег на кушетку. Разноцветные пятна скакали по моему лицу, как блохи, пробираясь даже за сомкнутые веки.
– Вот к чему приводят экзистенциальные высеры, – говорил доктор, выпуская воздух из пустого шприца, – в них так легко утонуть! Нужны крепкие нервы, чтоб позволить себе трещины прямой кишки и сознания. Но нервы не по моей части – я не невропатолог.
Я молча лежал, а он напевал себе под нос что-то об обезболивании.
– Акт рождения – всегда боль, – прошептал я, чувствуя, что у меня в горле пересохло и губы мне не принадлежат, – я собираю ингредиенты, я жую, я долго и тщательно жую, я перевариваю и наконец создаю… Это и должно быть больно. Запоры – это признак работы над собой.
– Все жуют, – отвечает коротышка, – все переваривают, все создают. Но не всем больно. Вставайте, я провел осмотр, все с вами ясно.
Я одеваюсь, встаю. Коротышка снова грызет своего зайца, предлагает угоститься. Пишет что-то на белом бланке, протягивает его мне.
– Хватит думать о том, какая судьба уготована вашему дерьму. Хватит думать о завтрашнем дне, – говорит он.
– Дно – всегда сегодня, – отвечаю я.
Мне нравится, что последнее слово за мной. Мне нравится, что вход в Галерею прегражден разговором с собственным телом. Все так, как и должно быть. На пути к сокровищам рыцаря ждут препятствия. И в этом ценность сокровищ. В пути, который приходится преодолеть, чтоб их заполучить. В опыте, который можно прожевать и переварить. Мне нравится быть рыцарем, это удобно. Компасы ломаются, а кодекс чести – никогда, если только не начать его разглядывать. Худшее, что можно сделать с собственными принципами – растереть их на предметном стекле и сунуть под микроскоп. Тонкая грань между честностью с собой и выживанием. Зачем точить собственные костыли? С другой стороны, как научиться ходить, если костыли в порядке?