Мысли роились в моей голове и гудели, как осиный улей. Хочу ли я ходить на своих поломанных ногах или лучше не брезговать старыми добрыми костылями от компании «Все мы родом из детства», «Художником тебе не стать и Сo», «Art only for artists»?
Я торжествующе сжимаю в правой руке медицинские бланки и направляюсь к входу. Никого из остальных участников не видно, меня дожидается Нула, она поторапливает жестами, но сама не заходит.
– Оставили дежурить, – шутит Нула и протягивает мне дротик.
Я целюсь в красно-белое воздушное WC. Конечно, промазываю. Открываю стеклянную дверь и захожу внутрь своей священной коровы. Оказываюсь в длинном широком коридоре, разрезанном матовыми перегородками на узенькие полоски – залы экспозиций. У входа и выхода в каждый зал – автоматический контрольный пункт. Нужно приложить штрих-код на медбланках, и Галерея решит, в какой зал тебе лучше попасть, зеленые стрелочки укажут путь, а на панели турникета высветится «красный человечек». Я повторяю за другими. Турникет задумчиво пищит и отправляет меня к залу номер четырнадцать. Металлические палки раскрываются передо мной в приветственном жесте, и я оказываюсь в белоснежном плену кафельных стен, потолка и пола.
На меня пялится белоснежная эмалированная раковина, на полочке рядом стоит литровая бутылка воды. Вот оно, настоящее произведение искусства. Все как положено. Эстетика, идея, таблички с описанием, не меньше тысячи знаков прямо над «арт-объектом». Я пью воду и читаю:
«Эмалированная раковина – идеальный арт-объект. Символ конечности и бесконечности человеческого существования. Пластиковая бутылка и родниковая вода – лаконичная формула извечной борьбы природы и цивилизации. Человеку, готовому воспринимать, следует опустошить бутылку. Повлиять на происходящее, потому что искусство – процесс поглощения, переваривания и избавления. Мгновение между избытком и недостатком. Глоток – акт сопричастности, готовности изменить действительность и подтверждение того, насколько она субъективна. Человеку, готовому воспринимать, следует дождаться, пока мочевой пузырь наполнится. Испытать при этом мазохистское наслаждение. Отойти от «арт-объекта» и рассмотреть его с разных ракурсов. Приблизиться к эмалированной раковине и смотреть указание № 2».
Я смиренно воспринимал. Вода была сладкой и напоминала арбузный сок. Спустя три поворота вокруг своей оси, пятнадцать минут и приступа зевоты я встал на руки и взглянул на раковину. Она действительно выглядела совершенно иначе! Более того, я заметил червоточину. Тоненькая полоска ржавчины оклеймила идеальный арт-объект своей дешевой жизненностью. Кровь прилила к ушам, и я вернулся с ног на голову.
Приблизился к раковине и взглянул на указание № 2.
Сообщение гласило: «Пи́сать прямо здесь». Из стены вырастал стеклянный треугольник, на котором лежал грифельный карандаш и салфетки. Я присмотрелся: белые кафельные плиты сплошь были исписаны дрожащими буковками:
Я перевел взгляд на соседнюю плитку и прочитал рецепт приготовления бананово-абрикосового суфле. Расстегнул змейку на брюках и помочился в раковину.
Между «Тут был я», «Секрет успеха – в отжимании на кулаках» и «Диаграммой, отображающей прирост прибыли в компании по аналитике прироста прибыли» затесался второй столбик.
Застегнул молнию. Открыл кран. Цикл состоялся. Зажужжала стена, и стеклянный треугольник вместе с грифельным карандашом и салфетками исчез. «Пи́сать прямо здесь» иронично глядела на меня. Теперь, избавившись от избытка воды, я бы иначе поставил ударение. Но было поздно. Вместе со стеклянным треугольником исчез мой голос. Я не мог ни сказать этому кафелю что-то, ни заставить его умолкнуть, стерев чей-то голос.
Я пошел дальше. Зал тянулся и тянулся, я тянулся вместе с ним, и когда я почувствовал усталость и скуку от монотонности, от тишины, от неоправданных ожиданий, я увидел стеклянный стеллаж, занимавший всю стену. Дальше некуда было идти, и там предположительно должен был быть выход из зала, но выхода не было.
В ряд выстроились одинаковые банки с мутным коричневым содержимым внутри. Рядом с каждой банкой находился планшет, на экране которого красовалось имя художника и дата рождения. Я подошел к делу основательно и решил не упускать ни одной детали. Вот эта банка принадлежит Лилу Френду, филантропу, фтизиатру и фаталисту. Лидировал в рейтинге радости четыре года подряд! Средняя стоимость банки колеблется от тысячи до двух тысяч доброталонов. А вот эта банка под стеклом! На стекле следы поцелуев. Все ясно! Фанаты настолько яростно зацеловывали банку, что пришлось предпринять меры. Она принадлежит звезде рекламы цветочного магазина «4u», мускулистому и мускулинному Дил До. Банка известного ресторатора-патологоанатома Мэри Кри, наоборот, упала в цене после того, как она умерла совершенно скучной смертью и даже не позаботилась о своем постнатальном наряде. Я читал их истории, разглядывал банки и каждый раз удивлялся, что мутная коричневая жижа кажется величайшей абстракцией. Как же мне было стыдно от собственной поверхностности! Почему я не мог сразу разглядеть конфликт материальных и духовных ценностей, когда тряс в руках банку Джа Киви, человека, который отказался от доброталонов и десять лет жил на улице и зарабатывал на еду тем, что заставлял людей улыбаться. Он отказался от радомера и сам стал радомером. Как же мне было стыдно, что я не заметил буйства красок в банке Крины Стайл, женщины-ученой, которая изобрела мелатониновые краски для волос!