Последняя банка была пустой. Планшет лежал экраном вниз. Я поднял его, включил, и на пустом экране появились буквы: «Это ваша банка и ваша история».
Перед глазами всплыл коротышка-проктолог: «Все жуют, все переваривают, все создают. Но не всем больно. Хватит думать о том, какая судьба уготована вашему дерьму!»
Я был невероятно близок к тому, чтоб стать настоящим художником. Я чувствовал, что смогу… Признаюсь, иногда меня охватывала зависть, я чувствовал, как вся моя гниль вырывается из подвалов и летит к горлу, я чувствовал горечь на языке… Это очень самовлюбленно, но я смотрел на эти банки и думал, что я мог бы так же, что я мог бы лучше, а потом я читал биографии художников и понимал, что у меня нет на это никакого права. Я просто Соул, и моя банка будет просто банкой, даже если я навалю самую экстраординарную кучу на свете. Я стоял и смотрел на то, как плавает коричневая муть в стеклянных недрах, и на то, как эти проклятые доброталоны растут и падают, на то, как несчастные циферки слетают, как календарные листы, и миллионы людей надевают пенсне и ходят на аукционы. А я просто стою, смотрю, не знаю, где выход. Иду в обратном направлении, на меня пялится эмалированная раковина. Турникет не выпускает.
Я кричу: «Эй, выпустите меня, выпустите меня отсюда!»
Я даже не успеваю набрать в легкие воздух для нового крика, как появляется уборщик. В руках у него швабра, на груди – поле для игры в дартс.
– Вы хотите быть художником? – говорит он. Голос у него тихий, слабый.
– Очень.
– Я тоже, я тоже хочу, – говорит он.
Неожиданно для себя самого я плачу.
– Платка нет, – извиняется мой собеседник и протягивает мне швабру с натянутой на нее тряпкой, – чистая!
Он проводит карточкой по турникету, и я выхожу из зала.
– Если вы хотите быть рядом с искусством, – говорит он и делает паузу, – вы можете работать уборщиком. Ваша задача – поддерживать это место в чистоте. Во всех смыслах.
Я молчу.
– Все начинают с малого, поверьте! У нас один парень из уборщика стал другом настоящего художника, ему пророчат большое будущее… Ну же…
Я молчу.
Уборщик снимает с себя поле для игры в дартс и надевает на меня, сует мне какие-то папки, надевает кепку на голову.
– Вот и все, вот и славно, – бормочет он.
Я как будто парализован, я не понимаю, почему не говорю ему «нет».
– Теперь вы будете Уборщиком, пока не убедите другого человека! – Мой собеседник меняется в тоне, выпрямляется, его глаза лихорадочно блестят. – Я свободен, – кричит он, – я свободен! Вы не можете отсюда выйти, пока не найдете другого, слышите? Все дротики полетят в вас, слышите?
Я ничего не слышу. Я только вижу, как улетают черные ключицы Флор, и она смотрит на меня так…
Это больно. Больно.
Вальтурис ругается с камерами наблюдения, рассказывает, что я участник шоу, подходит ко мне, глядит прямо в глаза.
– Мне очень жаль, – говорит он, – что ты больше не участник шоу, – очень жаль.
Но рожа у него довольная, сальная.
– У тебя отличные рейтинги, парень. Зрители тебя любят, – ухмыляется, – за честность. Ничего не могу поделать. Мне так жаль…
Приходит охрана, его выводят. Он машет мне ручкой со своими холеными отполированными ногтями.
Я сажусь на пол, открываю папку и читаю список своих новых обязанностей.