- Да вы подумайте, — Людвиг вдруг заговорил страстно и звонко, — А что, если ваш пассажир — прав? Что, если он не сумасшедший? Много вы знавали психов, болтающих на Латыни?
- Я с психами вообще не очень-то знаком, — вставил раздосадованный управдом, но латинист, казалось, не слышал. Он продолжал.
- А если единственный способ помочь вашим близким — слушаться этого Стрелка, Валтасара? Помогать ему во всём?
- Мне говорили, ты хочешь стать священником, — Павел неожиданно вспомнил беседу с говорливым министрантом в Соборе. — Католическим священником, как я полагаю? Как же ты можешь верить в переселение душ? В то, что душа человека способна запросто вселиться в чужое тело?
Людвиг долго не отвечал, уставившись в окно. Наконец, проговорил еле слышно:
- Люди верят в то, во что хотят верить. Я потерял родителей, когда мне было четырнадцать. Как вы думаете, во что хочу верить я?
Павел изумлённо воззрился на латиниста. Он как раз остановился на перекрёстке и на мгновение отвлёкся от дороги. Тут же сзади музыкально заверещал чей-то клаксон, побуждая к движению.
- Ты думаешь, этот тип на заднем сидении расскажет тебе, как возвращать души умерших в тела живых? Ты об этом?
- Я не знаю, — Людвиг упрямо мотнул головой. — Я ничего не знаю. Но поймите: Валтасар — не медиум. Он — не обманщик. Он — настоящий. Может, всего лишь настоящий сумасшедший, — а может, и нет. Я не могу уйти отсюда, пока не буду этого знать наверняка. А грипп, или что другое — не суть важно. Я видел во сне бога — он мне рассказал, в какой день я умру. И это будет не завтра.
Управдом покачал головой и — неожиданно для себя самого — прекратил уговоры. Может, поддался слабости: с Людвигом и его Латынью ему дышалось куда легче, чем в одиночку, — да и мысли, которые озвучивал юноша вслух, не пугали. Скорее, наоборот: Павел ощущал потребность сопротивляться сверхъестественному на рассудочном уровне, но на уровне интуитивном почти верил — и Людвигу, и «арийцу» со странным именем Валтасар.
Суета на дорогах не прекращалась во всё то время, пока управдом медленно приближался к дому. Трижды пришлось выворачивать руль и объезжать перекрытые улицы. В двух случаях дорогу блокировали патрульные полицейские машины, в одном — армейские новомодные джипы, похожие на американские «Хаммеры». Кто бы ни поставил их сюда — он был не прав: необычность препятствия побуждала многих зевак вылезать из своих авто и забрасывать вопросами людей в военной форме. Павел не имел намерения задерживаться где бы то ни было, потому объезжал заторы и торопился дальше.
Наконец, он въехал на территорию родного двора и поразился тому, что во дворе — многолюдно для этого часа. Народ кучковался, в основном, возле лавочек и грибка детской площадки. Как только управдом остановил машину, к нему тут же направилась небольшая делегация из трёх человек. Пришлось действовать быстро. Павел распахнул дверь перед Людвигом, бросив:
- Приехали! Если не передумал — выходи.
Пока латинист выбирался из салона «девятки», управдом повторил свой манёвр, выпуская на волю «арийца». Тот понял, что от него требуется, двинул на выход, но мушкет при этом держал в руках и оставлять его в салоне машины явно не собирался.
- Положи это, никто не украдёт, — попытался Павел урезонить пассажира, но тот сверкнул глазами и высказался, хоть и коротко, но настолько красноречиво, что Павлу не понадобился переводчик.
- Быстрей, за мной! — управдом рванул к подъезду. Члены делегации жильцов, завидев это, начали размахивать руками. Павел услышал, как его зовут по имени-отчеству, и узнал голос Жбанки. Поскорей открыл дверь и впустил в подъезд попутчиков, одного из которых от глаз зоркой пенсионерки просто-таки обязан был надёжно укрыть.
Лифт, к счастью, стоял на первом этаже. Через несколько минут троица всклокоченных мужчин вломилась в двери Павловой квартиры.
- Лена! Ты здесь, Ленка? — выкрикнул Павел в сгущавшиеся вечерние сумерки.
Ответа не последовало.
Управдом, не разуваясь, ворвался в гостиную, оттуда — в спальню. На полу, перед кроватью, свернувшись калачиком и хрипло дыша, лежала бесчувственная Еленка. Павел приложил тыльную сторону руки к её лбу; тот был раскалённым, как сковородка на газу. Но бывшая жена, по крайней мере, дышала. Про дочь — она вытянулась в струнку на кровати — не получалось сказать и этого. Танька словно превратилась в тряпичную куклу: не двигалась, не издавала ни звука.
Рядом с кроватью, на крохотной тумбочке, были разложены какие-то ампулы и несколько использованных одноразовых шприцев. Судя по следам на сгибе худенькой руки, всё их содержимое досталось Таньке.
- Она жива, — Людвиг, догнав Павла, перегнулся через край кровати и, повторив его жест, прикоснулся к Танькиному лбу.
- Она не дышит, — хрипло проскрипел Павел. Он уселся на пол, обхватил руками колени, в миг сделался беспомощным.
- У мёртвых не бывает температуры, — мягко ответил Людвиг, — Тем более такой умопомрачительной — в прямом смысле слова.
Порог спальни переступил и «ариец». Он перебрасывал огромный мушкет с руки на руку, делая это с такой лёгкостью, будто тот был пластмассовым. Некоторое время он переводил взгляд с пола на кровать и обратно, потом что-то пропел на своей чудной Латыни.
- Нужно держаться поближе к лошадям, — перевёл Людвиг. — Валтасар сказал, что дыхание лошадей — поможет.
- Где я ему возьму лошадей? — Павел плакал и кричал одновременно. — Даже если он долдонит эту чушь — на кой чёрт её повторять? Может, мне поехать в цирк на Цветном бульваре, или в зоопарк? «Простите, вы не позволите нам с женой и дочкой немного пожить в вольере с вашими лошадками»?
Дверной звонок задребезжал неожиданно и протяжно. Людвиг немедленно приложил палец к губам и прошептал:
- Тихо. Дома никого нет.
- Они видели нас, — так же, шёпотом, отозвался Павел. — Я здесь — что-то вроде управдома. Меня каждая собака знает. А у подъезда — моя машина.
- Неважно, — Людвиг наморщил нос, как будто поразился Павловой глупости. — Пускай убираются. Вы же не о приличиях думаете?
- Нет, — Павел пожал плечам.
- Потом извинитесь, — когда все будут здоровы… и живы. Дверь они ломать не станут.
Звонок прозвенел повторно. Потом в третий раз. Потом раздался громкий стук в дверь. Кулаки колотили так энергично, будто их обладатели решили опровергнуть успокоительные слова латиниста.
- Среди ваших подшефных боксёров, случаем, нет? — прошептал раздосадованный Людвиг.
- Это Жбанка, — Павел прочистил горло. — Наша молодая пенсионерка, активистка, так сказать.
- Настырная! Интересно, что ей от вас надо?
Управдом промолчал. Председатель жилтоварищества мог много для чего понадобиться жильцам, но дохлые крысы в подвале, пожалуй, объясняли их настойчивость лучше всего. А может, кто-то, каким-то чудом, узнал о больной Татьянке? Или Подкаблучников проболтался-таки о мушкете, с которым Павел садился в машину? Тогда почему здесь Жбанка, а не полиция?
Минут пять какофония у двери заставляла дребезжать пустые чайные чашки в гостиной. Наконец, кулаки незваных гостей устали, и наступила тишина, нарушаемая только сиплым и тяжёлым дыханием Еленки.
- Ушли, — констатировал Людвиг.
- Похоже на то, — подтвердил Павел.
- Что будем делать? — латинист вёл себя на удивление спокойно, как будто каждый день оказывался в подобной ситуации — в незнакомом доме, в окружении отчаявшегося мужчины, человека с серебряным мушкетом, бесчувственных женщины и ребёнка.
- Не знаю, — Павел нахохлился, на его лице ещё не высохли недавние злые слёзы.
- Тогда предлагаю поесть, — Людвиг сглотнул слюну, словно сама мысль о еде усилила голод. — У меня с утра маковой росинки во рту не было. Думаю, у вас тоже. Хотя бы по паре бутербродов найдётся?
- Да, конечно, — управдом хотел что-то возразить, но передумал. Он не спешил кормить юнца — сперва поднял лёгкую Еленку и перенёс в гостиную на диван. Потом всё-таки отправился на кухню, но по дороге заглянул в ванную и обработал раны от крысиных зубов. Поразился, что те основательно затянулись; наверно, не зря говорят: на войне не страдают от царапин и простуд; по любому поводу бегут к врачу только благополучные бездельники.