- Если хотите посекретничать — самое время; я иду прогуляться. Меня не будет примерно час.
Управдом вытаращился на латиниста с таким недоумением во взгляде, что тот звонко рассмеялся, взбудоражив лошадей: пони заливисто заржала, как будто разделяла весёлость Людвига.
- Я не дезертирую, если вы вдруг так решили. У нас нет продовольствия. Я прогуляюсь до посёлка. Заодно посмотрю, как там дела. Попробую узнать, что нового в мире. А главное — постараюсь купить сим-карту для мобильного интернета.
- Это безопасно? — Усомнился Павел.
- Думаю, да, — Людвиг пожал плечами. — Я почти уверен, здесь что-то наподобие дачного посёлка. Половина населения — местные, половина — москвичи. Друг друга толком не знают, да и не хотят знать. Для каждой стороны я буду представителем противоположной. Кроме того, — Людвиг на мгновение умолк, — выбора у нас всё равно нет. Без еды и информации мы долго не протянем. Проще говоря, попрошу вас вывернуть карманы.
- Что? — Не понял Павел.
- Деньги, — пояснил латинист, — Поделитесь со мной наличными, а то я, знаете ли, на мели.
Управдом, недовольно кряхтя, расстался со значительной частью пенсии, и юноша, с виду безмятежный, и даже насвистывая что-то бравурное, скрылся за дверью конюшни. Несмотря на все объяснения, его намерения внушали Павлу опасение. Хотя эта тревога легко перекрывалась тревогой за бывшую жену и дочь. Павел закрыл двери конюшни изнутри на большой металлический крючок и вернулся к Еленке. Та, по примеру Татьянки, похоже, успела задремать. Управдом уселся прямо на сухое сено, между раскладушкой бывшей жены и матрасом дочери, и тоже впал в какое-то оцепенение. Глаза по-прежнему щипало чем-то солёным, и он прикрыл их. Лошади переступали копытами, иногда взфыркивали, как будто грустили. Откуда-то с улицы, должно быть, из посёлка, донёсся петушиный крик. Наверное, так чувствовали себя солдаты давнишних войн, когда фронт замирал где-то между заливными лугами и брусничником, и можно было представить себе, что впереди — вся жизнь, щедрая на сочные ягоды, поцелуи девчонок и дикий мёд. Откуда-то из закромов памяти высверкнуло тоненькой змейкой, выплыло сливочным облаком:
- Не верь ему! — Слова резанули по живому, вырвали из малинового морока. Павел в испуге уставился на говорящую голову.
- Лена, ты что? Ты про что? Про кого?
Казалось, Еленка снова уплывала в какой-то бредовый туман и, из этой западни, лихорадочно блестя глазами, пыталась докричаться до Павла.
- Твой… друг… — Еленка осклабилась в страшной гримасе. — Он… не тот…
- Людвиг? — Попытался Павел поддержать разговор. Ему казалось, бывшая жена бредит, и самое лучшее сейчас — болтать с нею, как ни в чём не бывало, пока она не отключится. — Людвиг помог мне. Он очень сильно мне помог.
- Сколько ему лет? — Неожиданно в Еленкиных глазах блеснула та самая холодная решимость, которая и пугала, и восхищала Павла с самых первых дней их знакомства. И ещё — там не было ни капли безумия, зато разума — хоть отбавляй.
- Он совершеннолетний, — тупо повторил Павел утверждение самого Людвига.
- Ему нет и двадцати, — Еленка прикусила губу, и Павел заметил, как на ранке выступила крохотная капелька крови. — А говорит он, как старик-профессор. Как будто живёт сто лет и даже больше. Слишком умный, слишком холоднокровный!
- Лена, я думаю, Людвиг тебе просто не понравился. Неприязнь, антипатия, — как ещё назвать? — Павел старался не частить, говорить плавно и весомо, но ощущал, что пасует перед Еленкиным напором.
- Ему что-то надо от тебя, — казалось, бывшая жена замерла на грани беспамятства, страсть и убедительность стремительно покидали её. — Иначе зачем он с тобой? По доброй воле, по собственному хотению, как в сказке. Почему не боится гриппа?
- Хорошо, только успокойся, — Павел зачем-то оглянулся на дверь конюшни, словно боялся, что речи бывшей жены услышит какой-нибудь чужак. — Я обещаю, что буду с ним осторожен.
Взгляд Еленки почти потух, но, до того, как совсем опустить веки, она успела пробормотать:
- Он улыбался, когда рассказывал мне, что Виктор — мёртв.
Павел подождал минуту, убедился, что Еленка не собирается продолжать разговор, и задумался. Бывшая жена как будто протёрла стекло, и Павел, взглянув за окно, увидел там латиниста, который и впрямь никак не вписывался в образ несчастного сироты-министранта. Да и знакомство со странным юношей развивалось слишком уж стремительно, — точнее, с невероятной, космической, быстротой, если учесть разницу в возрасте. Может ли считаться естественным и нормальным, когда незнакомец, через несколько часов шапочного знакомства, соглашается пойти вместе с тобою на преступление, вступить в схватку с заразной болезнью, уехать к чёрту на кулички? Павел размышлял: стал бы он утверждать, что, каким-то макаром, Людвиг втёрся к нему в доверие? Пожалуй, нет. Скорее наоборот: тот не раз вёл себя так, как будто ему было наплевать на весь мир, и на Павла в том числе. Тогда почему возник этот удивительный союз — управдома не первой молодости и юнца-министранта? Управдом хмыкнул, почуяв сальность в вопросе, но, по крайней мере, в традиционности своей сексуальной ориентации он не сомневался. Никаких молодых мальчиков — ни в прошлом, ни в настоящем. «Ариец» — вот кто притянул Людвига, как магнит, — вспомнил Павел. Даже не так: министранта поразила эта нелепая история о машине времени, которую рассказал Валтасар. Неужели в ней всё дело? Но Валтасара больше нет, а Людвиг — здесь. И он активничает там, где не должен этого делать: обустраивает Еленку, Татьянку и Павла в конюшне, кормит и поит всю братию, а главное — зачем-то рассказывает Еленке о смерти её любовника. Уж не из мужской же солидарности с Павлом? Интересно, о чём ещё он успел побеседовать с ней?
Размышления подстегнули аппетит. Впервые за полтора дня управдом вдруг понял, что нуждается в пище. Он отчётливо ощутил: у него сводит от голода брюхо. Совсем как у волка из смешного детского мультфильма. Он вернулся в каптёрку и с трудом удержал себя от свинства, при виде соблазнительных шпрот и заваренного Людвигом «Доширака». Желание запихнуть всё это внутрь себя, жадно чавкая и мусоря по столу недожёванной едой, так и не схлынуло до конца, сколько Павел ни напрягал волю, но ему всё-таки удалось установить порядок поглощения блюд. Кофе, приготовленный латинистом, давно остыл, что не сильно расстроило Павла. «Голодному человеку нужно для счастья так мало, — мысленно философствовал он, допивая острый лапшичный бульон. — А сытому — куда больше. Не проще ли оставаться голодным и — примерно раз в неделю — осчастливливать себя копеечной лапшой?» Интересно, что осчастливило бы Людвига. Доводилось ли ему голодать? Павел сыто рыгнул, потянулся допить кофе из щербатой высокой кружки — и тут — казалось, со всех сторон сразу — из-под пола, с крыши, со стен, — раздался размеренный звонкий стук: один, два, три тяжёлых удара. Кружка выпала из рук и покатилась по столу, оставляя за собой кофейную лужицу, в форме лунного серпа.
- Эй, господа хорошие, зачем заперлись? — В дверь конюшни, уже не страшно, а дробно, весело и часто, забарабанили кулаки. Людвиг! Лёгок на помине.
Управдом ругнулся: нервы стали ни к чёрту. Потом выбрался из-за стола и, добредя до дверей, впустил латиниста. Тот ввалился, тяжело отдуваясь, — в каждой руке по внушительному полиэтиленовому пакету, набитому под завязку. Аккуратно опустив их на пол каптёрки, Людвиг распахнул куртку и вытащил из-за пояса целый ворох газет.
- Свежая пресса, — пояснил он, шмякнув газетами о стол. — Я просмотрел — одним глазком, бегло: ничего интересного.
- Про Босфорский грипп — ничего? — Не поверил Павел.
- Практически — да, — подтвердил латинист, — Хотя, может, дело в том, что в посёлке только одна торговая точка, и солидную прессу там, судя по всему, не жалуют. Продают, в основном, всякую белиберду, вроде кроссвордов и гороскопов. Всё, что было посерьёзней, я купил: чтиво из разряда «Скандалы и сплетни светской жизни».