— Ты что имеешь в виду?! — защищалась она, ещё чуть отпрянув назад.
— Может, если ты опять вырастешь, я вспомню, кто я?!
— Или ещё хуже. Если я опять вырасту — ты можешь забыть всё, что помнил раньше. То есть и суд, и всё, что было до него, и как разговаривать, и как ходить… Ведь твоя жизнь только ухудшилась после этого. Где гарантия, что всё не станет ещё хуже?!
— Клин клином вышибают. К тому же хуже быть не может. Я каждую секунду своей жизни проживаю впустую, — говорил Шляпник, надвигаясь на Алису, — потому что я не вспомню, что узнал, почувствовал, понял за предыдущую секунду. Но самое ужасное то, что я это понимаю. Как только я пытаюсь вспомнить, что было после суда, сразу ловлю себя на мысли, что я снова пытаюсь вспомнить, что было после суда, потому что это последнее, что я могу вспомнить! Я это осознаю, но ничего не могу поделать! А если случится то, о чём ты говоришь, может, я забуду, как дышать, и вся эта бесконечная канитель кончится!
Безумный Шляпник уже вплотную подошёл к девушке. Он хоть и выглядел истощённым, словно забывал поесть, но всё равно был массивнее, чем высокая, худая девушка. А последний нож она оставила в доме Герцогини. Пугающее положение: человек, которому действительно нечего терять, — и девушка, которой, судя по его замыслам, было что терять. Вдруг, сделав её большой и не добившись нужного для себя эффекта, он решится просто убить её, как мнимый источник своей проблемы, или лишит её жизни просто сгоряча?
Но разум подсказал Алисе выход.
— Хочешь, чтобы я снова увеличилась? — Алиса намеренно говорила медленно, стараясь подобрать как можно больше длинных слов, надеясь, что скоро произойдёт вспышка забвения в мозгу Шляпника. — В таком случае ступай в лес. Там, в глубине, имеется большой разноцветный гриб, на котором восседает огромного размера гусеница, курящая при своём огромном размере не менее огромный кальян. Так вот, эта самая огромная гусеница, курящая огромный кальян, восседает на грибе.
Шляпник внимательно впитывал каждое слово бредятины Алисы, словно бы стараясь вспомнить, как нужно запоминать.
— На волшебном, магическом грибе, непонятные свойства которого позволяют любому желающему по собственному нежеланию, отломив не слишком большой, но и не очень маленький кусочек волшебного гриба с определённой его стороны, очень быстро обрести высокий-высокий-превысокий рост, — еле-еле смогла довести до конца мысль Алиса.
— Да? — не забывал он. — Тогда я пошёл.
Шляпник повернулся, застыл на секунду, а потом подошёл к столу.
«Забыл», — облегчённо подумала девушка.
— Привет, Алиса, — поздоровался Шляпник. — Я помню тебя! — воодушевился он. — Последнее, что могу вспомнить, — это как был на суде, началась потасовка после того, как ты разгневала Королеву… А потом — не помню…
Глава 9. Гляньте-ка!
Алиса решила просто игнорировать бедного Шляпника. Так будет легче и ей, и ему. Что приятно — никакого негативного впечатления она о себе не оставит. Она о себе в его мозгу вообще никакого впечатления не оставит. В отличие от реального мира здесь многое как-то проще. И убивать можно, не опасаясь наказания, и быть жестокой, и пренебрегать людьми…
В настоящем мире если ты не слушаешь, что тебе говорит взрослый, то он демонстративно притянет тебя прямо за ухо к своему рту, чтоб ты точно всё услышал: «Вот как я воспитываю уважение к старшим у молодого поколения. Небось, его самого таким образом в детстве заставляли слушаться, вот он и применяет такие же методы воздействия. Ведь ничего другого он и не знает. Разорвать порочный круг — сил и духу не хватит. К тому же тогда вся эта мелочь пузатая отобьётся от рук. Нет уж, лучше я буду их всех подавлять».
Алиса смотрела на Шляпника и подумала: «Ведь так часто хочешь, чтобы тебя просто оставили в покое или даже ненадолго забыли о тебе. Как правило, люди даже не предполагают, что своим повышенным негативным или даже позитивным вниманием они дико надоедают другому человеку. Тогда ты можешь сорваться. А после того, как выговоришься, на тебя обижаются. Только вот в чём штука: когда выговариваются на тебя, а ты обижаешься и произносишь какую-то до боли избитую фразу, которую тебе говорили в похожей ситуации, например: „Слово не воробей: вылетит — не поймаешь“, то сорвавшийся начинает заводить новую шарманку: „Что ты так зацикливаешься на словах! Подумаешь — сказал. Что, так уж обидно?!“ А тебе и слова поперёк вставить не даёт. И понеслось…
Откуда берётся эта глупая жажда победы в споре любой ценой?! Вот чтобы именно моё слово было последним. А какое оно и к месту ли сказано — дело десятое. Как будто отстаиваешь то, что ты заслуживаешь пожизненную каторгу, а не смертную казнь. После спора оппонент даже не помнит о том, что была перебранка. Словно конечный результат словесной баталии действительно ему не важен. Но он не важен ему только сейчас, после „победы“, — а какую выгоду он думал получить тогда, во время спора?! Но подобными аргументами нормального человека не переубедить. Ты лишь вызовешь к себе отношение: „Говорите, говорите. Я всегда зеваю, когда мне интересно“.