— Ааа! Ты ещё не узнал, кто это тебя так пометил?! — раздражённо процедил сквозь зубы Заяц.
Шляпник хоть на миг и заинтересовался собой, но это был только миг. Затем он снова стал «счастливым» неведающим.
— Шляпник, — наконец серьёзным, спокойным тоном спросил у него Заяц, — а ты знаешь, кто это? — и ткнул лапой в сторону Алисы.
— Да, — отвечало ходячее тело, — это Алиса. Она насолила Королеве, а дальше…
— Ладно, ладно. А я кто? Знаешь? Ты же знаешь! — просил его родить гору Заяц.
— Ты… нет… тебя не знаю… не помню. Ничего не могу похожего вспомнить! А кто ты? — вновь стал выть проклятый судьбою, увядший скелет времени.
— Не помнишь! — возобновил Заяц свою прежнюю манеру говорить с другими как с невыразимо тупыми посредственностями. — Ты вообще существуешь, если толком не помнишь ни себя, ни кого-либо ещё? Эта слюнтяйка с собой разобраться не может! Куда ей с Королевой тягаться!
— Эй, ты, достаточно! Отстань от бедняги и убирайся отсюда! — стала наседать на Зайца какая-то не такая, более сильная Алиса.
— Хоу! Откуда это в тебе вдруг взялась смелость противоречить другим? Раньше, помнится, всё ото всех терпела. И издевательства в интернате и насилие над собой в клинике. Даже то, что всякий раз, хоть их было и не много, когда ты признаешься прямо в лоб какому-нибудь мальчишке в том, что втрескалась в него, он в ответ на, как тебе кажется, откровенное и чувственное признание смеётся. Неужели в твоей жалкой жизни вообще есть твёрдость духа, желание перечить?!
Алиса опешила. Никому, кроме доктора Шортнера, она не рассказывала об издевательствах или отвергнутых чувствах. А про насилие над собой в клинике девушка вообще вспомнить не могла. Но во всём остальном Заяц попал в десятку, и именно это напугало Алису.
Она, как ни старалась, не могла вспомнить случаев насилия над собой. Ей всегда казалось, что она ведёт себя совсем не как жертва. Как-то совсем не беззащитно. Даже слишком странно, чтобы кто-то мог прийти к мысли о сношении с ней. Возможно, так её сознание защищало тело: если я буду всех отгонять, ото всех отстраняться, то меня не обидят, я не разочаруюсь. И всю жизнь подобная тактика казалась ей самой выгодной и даже приятной. Достаточно было сказать: «Буу!» — даже без нотки устрашения, без мысли причинить зло, как все сразу отходили от неё.
Однако, вспомнив свою неприязнь к половым контактам, девушка протянула эту ниточку дальше. Что, если она их избегает из-за неприятных воспоминаний, инстинктивно преданных забвению?
Но сейчас Алиса совершенно не хотела вспоминать ничего подобного, поскольку такая правда могла бы выбить её из колеи окончательно. И тогда она наверняка просто растворится в этом проклятом сне.
Девушка сделала то, что у неё, как ей всегда казалось, получалось лучше других, — приказала своему разуму остановиться.
— И у этой ступор! — грустно возмутился Заяц, словно Алиса и Шляпник были последними людьми в Стране Чудес.
— Я делаю то, что считаю необходимым, — думаю.
Немного успокоившись, она продолжила:
— Если жить разумно — можно избежать много плохого.
— А что такого плохого в плохом? — задал интересный вопрос Заяц. — Разве плохо то, что ты веселилась от души в своём же доме и всего-навсего разбила вазу матери?! Или разве плохо, когда какой-нибудь человек так любил тебя, что отдал свою жизнь ради этой любви?! Ведь всё это приятно, как ни крути! Скажи — ты хоть когда-нибудь делала то, что тебе хочется?! То, что нравится?! Что выводит тебя из проклятых рамок?! Когда ты чувствовала себя действительно свободной и счастливой? И плевать на то, что подумают остальные, но зато они тебя запомнят! Понимаешь?! Запомнят яркую девчонку-бунтарку надолго! Случай с попыткой самоубийства в столовой считать не будем.
Девушка задумалась, но поняла то, что Заяц действительно был прав. Если она вдруг исчезнет, то её даже не вспомнят. Ни как хорошую, ни как плохую. Она для всех была никакая. Хоть Алиса и считает себя уникумом, не похожим на серую массу, сама масса никак её не выделяет. Максимум — лишь считает её странной. Потому что девушка просто не проявляется на людях. Она это делает в тени. Или в ненормально реальном сне. Предстаёт Алиса перед людьми такой, какая она есть, или выставляет вместо себя другую личность — не важно. Она не делает ничего запоминающегося.
— Молчишь! Ну молчи, молчи. Только это и можешь. Считаешь себя особенной. А вот что бы ты сделала, если бы приметила в магазине нечто стоящее, но денег на это не нашлось? Да ты бы просто ушла и приказала себе забыть о желанной вещи! Я не такой.
— Значит, намного лучше, воровать, крушить всё вокруг и видеть, как из-за тебя гибнут люди?! Жертва воровства надерёт тебе уши и не захочет больше видеть. Хозяин сломанного разозлится и накостыляет тебе по первое число. А мёртвый, как говорится, танцевать не может, как и запомнить тебя.