— Чёртов маньяк! — как-то смело, с укором и даже насмешкой сказала Алиса, казалось бы, страшную фразу. — Ты просто всё разрушаешь и убиваешь всех, кто находится рядом с тобой. Как же, интересно, ты останешься в памяти окружающих, если все они будут мертвы?!
— На кой чёрт сдались мне крыса и чешуйчатый мешок с кишками?! Я хотел, чтобы меня запомнили вы. Этот несведущий придурок и ты… которая ему так глубоко въелась в память! Если я смогу запомниться тебе, той, о которой постоянно думает Шляпник, значит, я тебя переплюнул. Этим ты бы признала то, что я лучше! Подумаешь — Алиса выросла и разозлила Королеву, сказал бы он. Зато Заяц… Но я так и не… так и не смог добиться этого! — с выступающими слезами выпалил Заяц. — Он просто не видит меня! Не желает знать то, что я существую!
На секунду Алисе даже стало немного жаль хладнокровного маньяка Мюнхгаузена. Она даже начала его понимать. Не так уж редко девушка, хоть и сторонящаяся людей, примечала в толпе какого-нибудь человека — не важно, мужчину, женщину, ребёнка, — и сразу он начинал ей нравиться, практически с первого взгляда. Одни ей нравились просто из-за внешности, другие — из-за поведения, но во всех случаях у неё возникало желание понравиться этому человеку. Как-то привлечь его внимание, стать его другом, любимой девушкой или просто попасться ему на глаза так, чтобы он её заметил. Перекинуться с ним парой фраз, чтобы узнать его голос, заглянуть в глаза. Просто сказать о том, что ты здесь и что этот человек тебе симпатичен.
Возможно, замкнутой Алисе лишь хотелось немного общения, человеческого контакта и знаменитых понимания, ободрения и любви, о которых она уже успела забыть… Но всякий раз девушка наталкивалась на деревянное непонимание со стороны окружающих, даже тех, кто ей действительно нравился. У неё даже никогда не было близких друзей или кого-нибудь, кто находился бы с ней рядом как человек, а не просто как физический объект. Тогда получается, что даже Заяц, который сам себя признал несчастным неудачником, счастливей, чем она: ведь у мясника из леса есть Шляпник. У Зайца он будет всегда под рукой, пока последний не вспомнит всё, что ему надо, и то, что лучше бы позабыть совсем.
— Я не знаю, что ещё сделать для него! — продолжал жаловаться Заяц. — Я устал! Я всё попробовал: угодить ему, поразить его… даже навредить…
— О чём это ты? — напрасно и с неподдельным интересом решила уточнить девушка.
— Лучше всего запоминаешь того, кто причинил тебе боль. Очень сильную и в больших количествах... Это я его разрисовал, — с холодной дрожью в голосе сказал Заяц.
— Ты… — поразилась девушка. — Ты же хочешь, чтобы он думал о тебе… — Алиса замолчала. Она просто не могла подобрать слов.
В ней смешались жалость к неспособному существовать Шляпнику, злоба к действительно сумасшедше влюблённому в него Зайцу и нотка страха, но не из-за поступка мясного Джека, а из-за того, что сама Алиса вспомнила то, что после непрекращающихся отказов завязать с людьми хоть какие-то отношения она и сама стала желать им плохого. И именно эта мысль заставила холодок пройтись лёгкой трусцой по спине и рукам девушки.
Она похожа на Зайца.
— Он в упор не хотел видеть меня. Что мне оставалось?! — оправдывался истязатель. — Однажды утром я накрепко привязал его к нему, — сказал Заяц, показывая на стоящий в стороне стул, у которого находилась та чашка с засохшими чайными листьями, — вскрыл все чайные коробки, которые у нас были, разбавил листья кипятком и с помощью ножа начал вживлять каждый маленький листочек ему под кожу. Я заранее задумал сделать его рисунок. Рисунок его тела, чтобы облегчить ему жизнь — убрать из набора его вопросов вопрос «Кто я?». Ему было достаточно посмотреть на себя. Если ты точно знаешь, кто ты, то несложно догадаться, кто тебя сделал. Тот, кто рядом. Ему было ужасно больно… Он кричал несколько часов, пока не сорвал голос. После этого он просто поскуливал со слезами на глазах и с самым жалким выражением лица. Я медленно вспарывал остриём ножа верхний слой кожи, приподнимал его, собственными лапами засовывал крупицы чая ему в рану и прижимал, пока кусок кожи с кровью не присыхал обратно. Линии медленно выстраивались в рисунки, а они — в общую картину. Я всё делал и делал это, а он смотрел на меня непонимающим взглядом. Я знал, что, как только этот взгляд переменится больше чем на две минуты, у меня получилось. Всё это длилось несколько дней. Было очень много крови. В конце, когда я дошёл до век, потому что некуда было идти дальше, он начал очень сильно дёргаться. Мне пришлось сильно ударить его по голове костью этой Телепахи. Он вырубился, и я тогда сам заплакал от того, через что мы с ним проходим. — Заяц снова ударился в слёзы. — Закончив с глазами, я оставил его. Когда он проснулся, то снова взвыл от боли. И каждый раз взвывал по новой, словно не помня, что уже себя оплакивал. Мне стало казаться, будто он кричит уже не от боли, а от страха и удивления. Каждый раз по-новому, после того как обнаруживает своё положение и состояние. Ннно… в конце… он перестал кричать. Принял себя таким, ведь другим он себя помнить перестал. Он никак… никак вспомнить не мог, кто я, — Заяц перешёл на крик, — и кто это сделал!.. Как он смог позабыть такое?! КАК?! Ты бы смогла?! Не смогла бы!!!