В больнице для душевнобольных, которая, казалось, целиком (включая персонал) состоит из некачественного белого потрескавшегося кафеля, который моют раз в год, Алисе сразу же бросался в нос запах лекарств.
Кабинет доктора Шортнера находился на третьем этаже и был такой же серый, как и улицы города. Старые коричневые обои с золочёной гравировкой, казалось, вот-вот отлипнут от стен. У него на столе было много всяких безделушек, детских поделок и рисунков. Посреди комнаты находились две достойные вещи: очень удобная кушетка для пациентов и роскошное кожаное кресло для самого доктора. У одной из стен стоял столик, на нём — графин с водой, но без стаканов. Алиса всегда подозревала, что это, скорее всего, какой-то сорт белого рома, порции которого, судя по запаху, Шортнер время от времени заливал в себя, но не часто и не помногу. В углу стоял усеянный пылью книжный шкаф. На его полках в некоторых местах виднелись следы того, что книгу недавно вытаскивали.
«Бездельник и дилетант! Я свои простенькие книги до дыр зачитываю, а у него пылится такой материал!»
Доктор Шортнер был долговязым, худощавым мужчиной среднего возраста. У него были длинные пальцы, вытянутое, худое (но не голодное) лицо и кожа какого-то сероватого оттенка. Словно он чем-то болел или уже успел умереть и его тело помаленьку принялось за первую стадию разложения. Волосы его были тёмно-каштановыми. Глаза, хоть и большие, совершенно не обнаруживали в себе глубины. Голос у него был ровный, но капельку гнусавый. Одет он был всегда в костюм: коричневые брюки; ненакрахмаленная рубашка, которая уже чуть отдавала желтизной; жилетка и чёрные туфли. Пенсне, которое он носил почти не снимая, постоянно съезжало на нижнюю часть его носа, но упасть всё никак не могло.
Ещё у него появилась бородка.
— Вот! — взметнулась Алиса на постели. — Значит, на том рисунке меня изобразили с доктором Шортнером. И это наверняка сделал тот, кто видел его в тот день со мной в больнице. Медлить бы такой хулиган не стал. Не понимаю — кто-то думает, что доктор и я способны на такое?!
— Алиса, — начал он, — сегодня наш предпоследний сеанс, а я так и не могу объяснить, что с тобой такое. Мы всё топчемся на одном месте.
— Может, вы просто задаёте не те вопросы, доктор?
— А на какие вопросы ты бы мне ответила?
— Пожалуйста, только без «бы». Не люблю воображать, что «если бы да кабы», — во рту ещё и не то вырастет. Задавайте самые прямые вопросы, раз у нас с вами не так много времени, а я буду давать максимально прямые ответы. От вас мне нужна только справка, чтобы я смогла жить как полноценный человек, а не как полоумная с меткой на руке.
— Да?
— Да! Просто не люблю, когда в разговоре ходят вокруг да около. Как-то двусмысленно на что-то намекают, а потом ещё и обижаются на тебя, мол, ты меня неправильно поняла.
— Хорошо. — Во время разговора доктор постоянно что-то записывал. — Скажи, Алиса, а когда ты училась в интернате, у тебя был любимый предмет?
— Да — литература. Но после того как мне исполнилось десять, я стала её побаиваться.
— Почему? Я до сих пор перечитываю некоторые книжки из школьной программы. Они заставляют меня вспоминать о прошлом, фантазировать…
— Я боюсь и того и другого.
— Почему?
Повисла напряжённая пауза.
— Вы хотите умереть, доктор?
Шортнер помолчал:
— Нет. А ты?
— Вы знаете ответ!
— После той попытки перерезать себе вены в столовой интерната ответ видится мне мрачным. Скажи, что тебя подтолкнуло к этому? Опять видения Страны Чудес?
— Нет. То было отчаяние. Я смотрела на всех этих детей, моего возраста и тех, кто был постарше… Мальчики отправлялись после интерната кто в армию, кто на рудники и шахты. Девочки выходили на улицы торговать собой или сдуру выскакивали за первого уличного пьяницу. Выхода из этого конвейера я тогда просто не видела. Не хотела я так жить! Понимаете?! Это не жизнь!
— Успокойся! Ты когда-нибудь прогуливала занятия или нарушала дисциплину?
— Как-то раз я побила одну девочку.
— За что?