— Извините, но время посещений истекло, — сказала заглянувшая в палату из коридора медсестра.
— О… да, да… Я уже ухожу, — промямлила старушка словно в полудрёме.
— Вы — её родственница?
— Да, — уже быстро и с напряжением ответила пожилая леди.
— Вам надо бы зайти к главному врачу. Это по поводу бумаг, чтобы она могла оставаться здесь — в палате… Чтобы о ней заботились…
— Эээ… да, да — я зайду к нему, но только чуть позже, — отмахнулась старушка.
— Знаете, ведь вы можете забрать её к себе в дом на попечение, и выйдет дешевле…
— Милая, милая, — оборвала её леди, — за мной самой скоро нужно будет ухаживать. Куда мне за девочкой?! — поставила точку она, встав и выйдя из палаты скорым, прямым шагом, не имея под рукой костыля или трости.
Сестра, проходившая по коридору, зашла на минутку осмотреть пациентку. Она заметила, что несколько прядей волос спало на лицо Алисы. Их забросил туда сквозняк. Сестра подошла поближе, чтобы убрать их с лица девушки. После этого она бегло осмотрела её и убедилась, что палату можно закрывать на ночь — никаких признаков выхода пациентки из сна наяву не было.
— Что там у тебя? А — эта девчонка, — прокудахтала медсестра постарше, которая пробегала по коридору, спеша домой после смены.
— Всё лежит — не встаёт.
— И вряд ли встанет — таких я видела на своём веку. Они никогда не встают с постели сами.
— А что говорят доктора?
— У них забот своих хватает. Там, в управлении больницы, всех полиция проверяет. Шортнер-то, психиатр наш, на уголовщине попался. К детям в штаны лазил! Представь!
— Быть не может…
— Ага — говорю тебе. Тихоня, а какой чёрт оказался! Мне рассказывали, мол, приходят заплаканная мать и отец — красный как рак, орёт! Говорят, что сын сказал, будто доктор Шортнер что-то наливал ему, потом ставил его там без штанов по-разному, а потом было больно сзади.
— Бог мой!..
— Так полиция решила допросить всех его пациентов. Нагрянули к ней — дверь не закрыта, а она лежит на полу в луже собственной мочи. Вызвали «скорую». Привезли сюда. Доктор говорит, что никаких видимых травм нет. А лежала она на полу пару дней, пока до неё полиция не пришла.
— Так, а что с ней конкретно? Неизвестно?
— Не-а, но я никогда не видела, чтоб эти припадочные вставали. Я, кстати, её помню. Я когда только начинала здесь, видела статью в газете. Там её имя было. Написано, что дом вместе со всей семьёй сгорел, а она смогла выбраться и дойти пешком до города.
— У неё что, никого не осталось, кроме той старушки, что была здесь?
— Не знаю точно. Да ты подожди. В её медицинском деле было написано, она, типа, буйная. — Медсестра перешла на заговорщицкий шёпот. — Что верит в какой-то там свой мир. И что, мол, по заключению полиции, она сама и поджарила свою семью. Всю! Доктора выяснили, что родители напились снотворного и угорели быстро — даже не проснулись. А вот их старшая дочь встала, билась в дверь, но её подпёрли снаружи. Пыталась выбраться через окно, но его закрыли ставнями. Так она и померла — наверно, забилась в угол и рыдала. А больше ничьих следов в доме и вокруг полиция не нашла. Но ей было мало лет, и судить её не стали. Да и какой судья такую осудит, да ещё маленькую?! В общем, её направили в особую школу, под постоянный присмотр. Потом в интернат. А несколько лет назад она стала жить самостоятельно. И вот теперь здесь очутилась не пойми как.
У молодой сестры побледнело лицо. Она бросила взгляд на Алису, посмотрела на неё пару секунд, с трудом отвела в сторону и поспешно вышла из палаты, закрыв дверь на замок на три оборота.
Алиса осталась одна.
Алису окружила тишина.
Под плотным покрывалом грудь девушки механически то вздымалась, то опадала.
Бледно-алые тонкие изящные губы чуть приоткрылись… но не чтобы вздохнуть или что-то сказать. Они просто слегка разомкнулись, немного обнажив ровные белые зубы.
Молочно-белая гладкая кожа уже не ощутит на себе тёплых ласк солнечного света или капель холодного дождя.
Большие зелёные глаза, окаймлённые чёрными, чёткими, но не очень длинными ресницами, были широко открыты, но ничего собой не выражали, кроме стеклянно-мёртвой пустоты. Казалось, что если посмотришься в них, то не увидишь там своего отражения.
Тонкие чёрные прямые брови, слегка серповидно закруглённые на концах, уже не подчёркивали своим движением ни одной эмоции на лице девушки.
Ровный плоский высокий лоб уже не показывал признаков того, что за ним кроется хоть одна мысль.