- Хотите сказать, что и вы сейчас щадите мою ранимую девичью душу?
- Хочу сказать, что просто сдерживаюсь из-за слишком многолюдного окружения, иначе, одним танцем и лёгким поцелуем в губы ты бы не отделалась.
- Звучит прямо как угроза. – последнюю фразу Эвелин произнесла чуть ли не в губы мужчины, поскольку за всё время их затянувшегося диалога, расстояние между их лицами каким-то незримым способом вдруг сократилось, не говоря об удушающем осязании сминающей близости Хейуорда. Казалось, последнее не просто усиливалось, но и уплотнялось, окутывая именно физически, всё туже и глубже с каждой пройденной секундой и погружением взгляда Киллиана в её глаза.
Когда и как всё это произошло? Сложно сказать. Всё равно что сравнивать пережитое с эффектом зыбучих песков. Вроде ты только что стоял на ровной почве, а через минуту обнаружил себя по пояс в смертельных тисках безжалостной стихии. И сопротивляться нельзя, иначе это чревато скорейшим погружением в собственную погибель.
- Ни в коей мере. Просто пытаюсь быть предельно честным. В наши дни — это такое редчайшее качество…
- Правда? И вы готовы признаться во всём, что происходит сейчас в вашей голове? Поделиться своим секретами и… желаниями? – и лишь сейчас девушка заметила, что погружается не только в зыбучие топи его близости, но и находится в центре живых силков вполне себе даже реальных объятий мужчины, в пентаграмме-кольце физического заклятия, наложенного на неё чужими руками и околдовывающими заговорами звучного баритона.
Вроде ещё недавно он просто держал её за правую кисть после того, как помог встать со скамейки, а теперь прижимал её бледные пальчики абсолютно не сопротивляющимся упором к своей каменной груди пусть и не сильным, но вполне конкретным захватом. Вторая ладонь Киллиана вроде как «незаметно» увеличивала своё давление на талии и спине Эвы. Или же вовсе не давление? Скорее это было что-то другое. Что-то, что Эвелин назвала бы ритуальной ворожбой, когда касание чужих пальцев (будто росписью колдовских знаков) ощущалось через толстые слои одежд так же сильно, как и без оных, а местами даже более осязаемо. Разве что в этом случае они не вызывали ни желания оттолкнуть их от себя, ни чего-то схожего с неприязнью.
Да, зыбучие пески засасывали и обволакивали каждый дюйм тела, щекотали крошечными гранулами горячего кварца чувствительную кожу, пытаясь пробраться под платье и исподнее далеко не усыпляющими ласками. А временами даже обжигали нежданными вспышками ответной реакции бренной плоти, точнее похотливой и грешной, какой её и создала природа в противовес здравому разуму. И, самое странное, Эве это нравилось. Нравилось чужое тепло, касания чужого тела и чужих рук, более плотных и смелых, чем сухой песок. Даже ощущение чужой одежды, обтягивающей чужую фигуру, мускулистые формы и гладкую кожу мужчины, добавляло дополнительных эффектов к этому волнительному сумасшествию. И, что самое безумное, ей ничего из этого не нужно было скрывать… как и бояться. Хотя и стоило.
- Я готов и на куда большее, только, боюсь, данное место не вполне для этого подходит.
- Какая жалость. А мне казалось, вы действительно готовы на многое.
- Прямо здесь и сейчас? – Хейуорд впервые нахмурился, будто не до конца осмыслил иронию в словах девушки. Его сомнения (или подозрения) были вполне обоснованными, поскольку взгляд Эвелин в тот момент заметно поплыл и едва ли от выпитого ею недавно пуаре. Она уже явно думала о чём-то другом, чуть отклонившись назад и через секунду отвернувшись, а после и вовсе надавив ладошками на его грудь, чтобы отстраниться окончательно и вынудить его разжать на ней свои руки.
Её непредсказуемое поведение с одной стороны озадачивало, а с другой – завораживало не вполне объяснимыми действиями и выражением лица (если то, что находилось за границами маски можно было называть таковым). По сути, он всё равно не мог ничего сделать со своего положения. Не то место и не та ситуация. Но и на какую-то игру это тоже мало чем походило. Всё что он знал об Эвелин Лейн, складывалось из крошечных фрагментов нескольких с ней встреч (по большей части случайных, нелепых и быстротечных) и сегодняшнего более близкого знакомства. Кем она была в реальности, он всё ещё не имел никакого представления, хотя за минуту до этого ему и казалось, будто он что-то нащупал, вернее, создал в своём воображении своеобразный психологический портрет. И вот, прямо сейчас этот портрет трещал на его глазах по швам, рассыпаясь на хрустальные осколки воздушного стекла, чем и вводил мужчину в нежданный ступор. Поэтому он и не знал, как реагировать на происходящее, впервые не понимая, что же случилось и что пошло не так в их недавнем флирте двух беспечных мотыльков.
Когда-то она предстала перед ним хрупким ангелом, до смерти напуганным шокирующим фактом осознания, куда она попала и почему. Невесомый призрак ирреального создания, который он гнал из своей головы более приземлёнными картинами в своём примитивном, пусть местами и жёстком воображении. Сегодня она предстала перед ним в конкретном образе надменной соблазнительницы, с коими он привык общаться чуть ли не всю свою сознательную жизнь. Ну, может по началу слегка ломалась для поддержания нужного эффекта, а так, ничего нового. По крайней мере, до сего момента. Когда она «оттолкнула» его от себя, тем самым вызвав в его теле сковывающую парализацию (хотя в её жестах не было ничего неприязненного или продиктованного резким испугом). Может его ошарашило тем, что он увидел в ней, точнее головокружительной метаморфозой, произошедшей с ней на его же глазах за считанные мгновения? Тем, как из привычного кокона обыденных ситуаций, банальных слов и предсказуемых действий вдруг высвободился тот самый ангел, которым она запомнилась ему в их первую встречу-столкновение.
Не то, чтобы за её спиной тут же раскрылись на весь размах два огромных ангельских крыла, но что-то неестественное с ней произошло. То, что вынудило его оцепенеть и какое-то время наблюдать за девушкой неподвижным истуканом, ничего не предпринимая со своей стороны и не понимая, куда она идёт и зачем. Хоть и длилось данное безумие всего ничего, но запомнилось оно Киллиану Хейуорду именно остановкой во времени, провалом околдованного создания во временную петлю маленькой вечности. Казалось, даже музыка с приглушёнными голосами окружающих людей растворились вибрирующей тишиной в приторно-сладком воздухе тропической ночи. Да что там звуки, даже сами люди поисчезали с сетчатки глаз, которые неотрывно следили за передвижением одной единственной фигурки в красном платье. И она просто отдалялась от него, так ни разу и не обернувшись, пока не остановилась где-то на расстоянии в семь ярдов, практически у границы двора, между стыками близстоящих к друг другу домов. Потом подняла руки, завела ладони за голову… не спеша развязала на затылке ленты карнавальной маски.
Кажется, тогда его сердце пропустило один удар. А может и больше. Ибо взыгравшее в его жилах волнение назвать ничем иным, как приступом эмоциональной контузии не поворачивался язык.
Эвелин просто снимала маску, и столь безобидное по своей сути действие было воспринято им, как нечто большее, в буквальном смысле откровенно интимное, сопоставимое разве что со снятием исподнего. Не удивительно, что его настолько сильно оглушило то ли завуалированными, то ли вполне конкретными жестами-намёками этой невинной искусительницы. А когда она обернулась уже без маски, подставив своё лепное лицо жёлтым бликам ближайшей керосиновой лампы, его и вовсе вынесло за пределы адекватного мышления, накрыв с головой смертельным цунами первозданного грехопадения.
Как и что и происходило в ближайшие две-три минуты, Киллиан на вряд ли даст всему этому чёткую картину с полным описанием. Всё, что он тогда запомнил – это как сорвался с места и, едва не распихивая стоящих на пути дворовых зевак, ринулся за шлейфом красного платья, только что скрывшегося в угольных тенях тоннеля-прохода между двумя домами. Ну и то, как его в те секунды колотило изнутри. И как притапливало ослепляющими вспышками бесконтрольного безумия с болезненными судорогами остервенелой похоти, которая, казалось, выжигала под кожей в мышцах и в венах своим эрогенным ядом до нестерпимых ожогов, процарапывая от затылка по всем позвонкам вплоть до самого копчика будоражащей резью острого возбуждения, чтобы тут же отрикошетить в пах к онемевшей головке члена ещё более острыми спазмами. Временами настолько сильными, что хотелось даже застонать в полный голос, при чём до того, как он настигнет главную виновницу его свихнувшегося состояния.