Скоро уже настанет завтра. Но она не хотела думать об этом прямо сейчас. Будущего пока для неё не существовало, только настоящее и связанные с ним мгновения всепоглощающей эйфории.
Рыдали ли боги в тот момент или же смеялись, Эве было невдомёк, но в одном она была уверена на все сто: всё-таки они не всегда были жестокими и беспощадными к сиротке Лин, иногда одаривая нежданными сюрпризами и незабываемыми мгновениями, подобными этой ночи. Кто знает, может это ещё не всё? Вдруг они припасли для неё нечто большее и не менее восхитительное? Может в коем-то веке её монотонному существованию вынужденной пленницы вскоре придёт конец? Конец этому жестокому миру и этому свету, знаменовавшемуся зарождением совершенно нового Абсолюта!
Ну, что ж…Тогда Аминь!
Глава тридцать третья
Погода к ночи испортилась окончательно, под стать его состоянию. Прессовала плотностью атмосферного давления вместе с тяжёлыми грозовыми тучами, наверное, не сколько сознание, а именно психологическую составную, усугубляя и без того пониженное настроение до неуёмного желания вытворить что-нибудь эдакое, выходящее за рамки моральных устоев местного общества. Разве что из-за той же упаднической апатии делать что-либо вообще не тянуло и ни в коей мере не толкало на соответствующие подвиги. Их ему хватило с прошлой ночи, за оставшиеся часы коей он так и не сумел сомкнуть глаз. А теперь… теперь ощущение, будто его раскатало по кровати с того момента, как он вернулся домой, не проходило уже хрен знает сколько грёбаного времени.
Отвратное чувство. Даже не разберёшь что хуже, оно или погода за окном.
Дождь ливанул так же внезапно, как до этого со стороны океана рвануло штормовым порывом ветра. Ломанные вспышки молний разрезали чёрное небо слепящими всполохами, врывались в окна домов кратковременными световыми взрывами, вслед за которыми тут же следовал мощный раскат грозового грома, под будоражащий грохот которого начинали дребезжать стёкла, а улицы городка наполнялись жалобным завыванием дворовых да бродячих собак. Небо исчезло окончательно, слившись с землёй в бесконечном потоке дождевой стены. Ветер скашивал водные струи, направляя их в стены и окна домов, подобно граду из жидких стрел, будто и в самом деле надеясь пробить защитную оборону прячущихся за ними людишек. Про то, что с улочек Гранд-Льюиса «посмывало» всё живое и передвигающееся на двух или четырёх ногах, можно было и не говорить. Казалось город враз опустел, превратившись в мгновение ока в город-призрак, с которым во всю теперь сражалась природная стихия, надеясь с помощью воды и ветра смести неугодные ей постройки ненасытного человека-захватчика.
Пришлось запустить в дом Пайка, ибо тот начал не только выть, но и лаять рвущим душу в клочья щенячьим скулежом. Старый, пятнадцатилетний пёс пастушьей породы бордер-колли влетел в открывшиеся перед ним двери буквально пулей. Проскочил небольшой пятачок от входа в веранду-кухню к открытому проёму смежной спальни и уже там забился под кровать с явным намерением просидеть под оной до скончания разбушевавшейся не на шутку непогоды. Хотя больше всего было жаль деревья и цветы, вот кого нежданный шторм не собирался щадить в эти часы ни за какие совместные мольбы ничтожных смертных.
Правда сидеть в этот раз у окна и любоваться сражением воды, земли и растений в неравной схватке не возникало никакого желания. С чтением дела обстояли не лучше. По сути, весь предыдущий день прошёл наперекосяк, в конечном счёте превратившись в хаотичное месиво, схожее с тем, что творилось на улице. К эмоциональной опустошённости подключилась ещё и физическая усталость, связанная с бессонной ночью и пережитыми в ней встрясками. А может его силы подтачивала собственная апатия и вызванное ею впоследствии умственное отупление? Сомнительно, чтобы его выбила из колеи какая-то неопытная девчонка, которая даже целоваться толком не умела.
Тогда какого чёрта от прокручивает в голове раз за разом её последние слова, пытаясь вспомнить в деталях, каким было при этом её лицо?.. Что он надеется там отыскать? Какой-то завуалированный контекст? Скрытые в её чертах истинные чувства? И какого он вообще постоянно возвращается к этому, снова и снова, ковыряясь в этих… раздражающих воспоминаниях, как в свежих ранах, из которых до сих пор сочилась кровь? Его и вправду волновало то, что она ему тогда наговорила, а он настолько оказался наивен, что поверил в её искренность?
Ещё немного, и он точно выйдет прямо в исподнем на улицу под ночной ливень. Если ничего другое не помогает ему привести себя в чувства, может прохладный душ из дождя хоть капельку протрезвит? Увы, но рецептов избавления от подобного осадка с души он не знал. По сути настолько мерзко и не по себе с ним, наверное, было впервые (по крайней мере после всех его предыдущих похождений). Будто его обвинили в изнасиловании с целым ворохом неопровержимых доказательств, а он и слова в супротив не в состоянии вымолвить, потому что всё, что было сказано ему в лицо являлось чистейшей правдой. И вроде как хотелось защититься, да только нечем. Хотя ничего дурного он тоже не успел сделать.
Он же знал… чувствовал, что ей тоже было хорошо. Спутать возбужденную женщину в своих руках и под его губами он бы никогда не смог. Она хотела его в тот момент не меньше, чем он её. А если отталкиваться от её неопытности… чёрта с два ей бы удалось так безупречно разыграть жаждущую мужчину соблазнительницу, чьим козырем и являлась скованная неопытность почти невинной девственницы, желающей научиться столь интимному и сокровенному буквально из первых рук. Даже сейчас, всё ещё выбитый из колеи, под тяжестью грузных мыслей и нежданными муками совести, прокручивая в памяти каждое её действие, немощный всхлип и движение её пугливого язычка на его языке у неё во рту… он ничего не мог сделать с ответной реакцией собственного тела. Кровь в его жилах моментально вскипала, порою даже сильней чем ночью, поскольку била в голову и в пах с такой силой, что невольно темнело в глазах, а рука интуитивно тянулась к животу, то ли неосознанным порывом поправить впившийся до боли чувствительной головкой в ткань штанов деревенеющий член, то ли намереваясь закончить то, что не удалость сделать в Готане с этой… изворотливой чертовкой.
Но надо отдать ей должное. Достать она его-таки как-то умудрилась, засев в его голове основательно глубоко и, видимо, надолго. А вот насколько долго, это уже другой вопрос. По сути, он так и не решил для себя, что же намеревается делать со всем этим дальше. Раз забыть не получается, то и отступить, выходит, тоже на вряд ли выйдет. Проблема лишь в том, что привычные приёмы здесь не подействуют, а искать какие-то иные пути к достижению желаемого будет явно несколько проблематично. И, как видно, загнали его в тупик довольно-таки неожиданным и весьма изысканным манёвром. Другое дело, собирается ли он из него выбираться? Хочет ли он довести начатое до эпического финала, выбрав позицию непобедимого триумфатора?..
Когда его наконец-то сморило поверхностным, буквально бредовым сном, Киллиан, естественно, не заметил. Скорей всего своё чёрное дело сделали и усталость, и усыпляющий своей однообразной монотонностью шелестящий по стеклу окна ливень. Собственный организм подмял сознание упрямого Голиафа столь необходимым для здоровья восстановительным процессом. Воспалённый разум требовал отдыха и снятия напряжения, как физического, так и эмоционального. Что, в сущности и в конечном счёте и произошло. Он просто отключился, погрузившись на несколько часов в спасительный омут бредовых, но всё же отвлекающих видений.
Так что проснувшись на следующее утро в ещё более тяжёлом после сна состоянии, ему действительно на какое-то время дали возможность отвлечься от реальности происходящего вокруг и даже пригасили в памяти недавние переживания на счёт Эвелин Лейн. Вспомнил он о ней не сразу, а когда-таки вспомнил, то уже не со столь бурными эмоциями, которые атаковали его весь предыдущий день. Но это не значило, что они вовсе сошли на нет. Скорее, притупились процентов на семьдесят, создав для сознания обманную иллюзию их второстепенной важности, мол, всё проходит рано или поздно. Любые раны затягиваются, страшные или неприятные вещи забываются, как и люди, как и связанные с ними воспоминания.