Ну и проникающие в комнату через окно игривые блики утреннего солнца как бы рассеивали тяжёлые сумерки вчерашнего замкнутого пространства, в которые его загнали собственные мысли и разбушевавшаяся непогода. Вроде как от недавних переживаний не осталось и камня на камне, как от прошедшей грозы. Настроение, правда, от этого особо не улучшилось, но, по крайней мере, проторчать снова весь день в полном одиночестве, буквально забившись в угол убогой коморки, выглядело не столь притягательной перспективой, как вчера. Да и распогодившийся день звал на улицу проветрить голову, напоминая о некоторых недоделанных вещах.
По любому, пора было возвращаться в жизнь. А вчерашнее недоразумение – смело списывать на своеобразное похмелье после запойной ночи с отвергшей его красавицей. С кем не бывает? Не всю же жизнь побеждать да побеждать, горечь поражения тоже следует когда-нибудь вкусить и распробовать, дабы основательно прочувствовать разницу между полётом и падением и не обманываться на счёт своей мнимой неуязвимости.
Долго уговаривать себя не пришлось. Достаточно было по-быстрому привести себя в порядок, одеться, позавтракать, поделиться с Пайком частью вчерашнего стейка, который ему передала заботливая маменька через прислугу «Ночной Магнолии» (так сказать, с пылу с жару прямо с кухни борделя на его обеденный стол) и наконец-то выйти на крыльцо снимаемого им жилья, в довольно-таки приличном квартале Льюис-Лейн Уолл.
Мокрые стены из песчаника, мокрая брусчатка и мокрые растения поблёскивали на солнце неподвижной композицией из мёртвого камня и дворовой фауны в преддверье приближающегося дня и летней жары. При чём последняя уже довольно скоро начнёт тянуть влагу из всего, что до этого заливалось с неба обильными потоками штормового ливня. Терпкий запах сырой земли и смешанных ароматов тех же цветов с прочими видами вечнозелёной растительности ударил в нос весьма отрезвляющим букетом несочетающихся друг с другом эфиров. Но именно он и вызвал нежданную волну острой ностальгии об ушедшем детстве и связанных с подзабытыми ощущениями воспоминаниями.
Как это ни странно, но кем бы ты ни был рождён, и кто бы ни были твои родители, всё это никак не влияло на общий процесс взросления и детскую непосредственность. В детстве, благодаря бурному воображению, ты мог быть кем угодно и не важно, кто или что тебя в тот момент окружало. Мог представить себя тем же королём Артуром или джентльменом удачи, использовать лужи для морского сражения из имеющегося подручного материала, бегать под дождём от погони королевских гвардейцев, потому что ты был на тот момент Робин Гудом и выкрал из царской сокровищницы ценнейший артефакт. И всё это на самом деле затягивало, увлекая настолько сильно, что буквально забывалось кто ты в действительности и что тебя ожидало по окончанию данных игр.
Увы, но, когда взрослеешь, все эти способности почему-то резко забываются, либо просто начинаешь понимать разницу между мечтами и реальностью, между тем кто ты и кем, увы, уже никогда не станешь. Фантазии деформируются, искажаются до не узнаваемости, принимая совершенно иные формы, а желания так и вовсе достигают таких пугающих пределов и чудовищных границ, о существовании которых ты вообще никогда раньше не догадывался. И чем чаще ты при этом получаешь от жизни отрезвляющие оплеухи, тем темнее становится их аура, а твоё сердце буквально черствеет или же облачается в защитную оболочку из каменеющего под слоем новых рубцов жёсткого панциря. Только изредка, в подобные, как эти минуты, ты позволяешь ненавязчивым воспоминаниям прикоснуться к нему, а порою даже и кому-то другому. Тому, кто обладает врождённой силой проникать в чужие помыслы и души лишь одним своим присутствием и тем светом, который ты способен ощутить через время, пространство и когда меньше всего этого ждёшь. Прямо как сейчас… или вчера.
Если вчера, это было похоже на похмелье от перенасыщения данным светом (а может и близостью этого человека), то сегодня оно походило на лёгкую (при чём вполне себе даже приятную), тянущую боль, которая изредка напоминает о себе под грубыми стяжками шрамов почти заживших «ран». Боль, от которой ты вовсе не спешишь избавляться с подсознательной надеждой, что когда-нибудь её заменят чем-то более осязаемым и опьяняющим. И сделает это именно тот, кто причинил её тебе. Иначе никак. На другие болеутоляющие он и не подпишется. В любом случае, всё будет не тем, пресным плацебо без вкуса и запаха и тем более без какого-либо воздействия.
Вопрос в другом. Как долго придётся ждать и насколько сильно он привяжется к этой боли? А вдруг он не захочет от неё избавляться? Или более того, возжелает её усилить, чтобы чувствовать постоянно? Да и сейчас… что он успел сделать для того, чтобы как-то её притупить либо совсем свести на нет?
Извечный вопрос, быть или не быть? На вряд ли. Видимо, ещё никому не удавалось так сильно его задеть, как в этот раз, при чём настолько глубоко, что выпасть из реальности в момент какого-нибудь действия для него теперь не составляло никакого труда. Как он пересёк дворик, окружённый двухэтажными постройками из четырёх жилых домов, Киллиан так и не вспомнит. На какое-то время очнётся возле двери деревянных ворот под каменной аркой и то, когда машинально возьмётся за дверную ручку да услышит, как рядом тявкнет Пайк, привлекая к себе внимание не в меру задумчивого хозяина. Бросит на старого пса рассеянный взгляд через плечо:
- Тебе тоже приспичило срочно проветрить голову или решил присоединиться чисто за компанию?
В ответ Пайк снова тявкнет и энергичнее завиляет хвостом, видимо, соглашаясь с обоими вариантами вопроса.
- Как скажешь. – произнесёт мужчина, толкая двери от себя и пропуская собаку первой на выход.
Ковент Авеню находился в нескольких кварталах от Льюис-Лейн Уолл, где-то в двух фурлонгах* вверх на юго-запад к центру города. А вообще, здесь когда-то простиралась оборонительная стена вдоль берега, как раз в нескольких ярдах от дома Хейуорда, и которую теперь заменяла мощённая брусчаткой узкая набережная, упирающаяся в конечном счёте, в портовые склады и доки. В детстве он частенько сюда бегал ловить с берега рыбу, а чуть позднее нырять в супротив запретам маменьки и отца. Ну и как место для снятия жилья в сбитых в кучку одноэтажных и двухэтажных постройках из сырцового кирпича, облицованного жёлто-серым песчаником, этот район подходил просто идеально. И от центра недалеко, и до временной работы в порту тоже. Сложнее, правда, было добираться до загородных пляжей, в особенности пешком, но в последние годы он делал это довольно редко. Это в детстве ты мог не вылазить из воды буквально до посинения, а вот с возрастом тяга к долгим плесканиям и подводным ныряниям постепенно сходит на нет.
Иногда он мог потратить несколько часов, чтобы добраться до дикого пляжа только на один раз искупаться, постоять под солнцем ровно столько, чтоб обсохнуть, снова натянуть душную одежду, да вернуться тем же путём обратно в город. Другое дело, возникало ли у него для данного похода нужное желание, и видел ли он в этом хоть какой-то удовлетворяющий смысл.
Вот и сейчас, неспеша поднимаясь по Льюис-Лейн Уолл, он слишком хорошо ощущал, как июньское солнце под лёгким бризом юго-западной низовки уже начинало припекать голову, нагревая тёмные ткани одежды и пробираясь под оные к слишком чувствительной к жаре и духоте коже. Пайк уже сейчас держался тени своего хозяина свесив из пасти язык и постоянно щурясь слезящимися глазами. Хотя и его можно было понять. Лежать в дворовой будке сутками на пролёт в постоянном ожидании то еды, то возвращения хозяина – не самое из приятных занятий, особенно в старости. Пройтись по городу в погожий денёк да проветрится хочется далеко не одним только людям.
Так они и шли на пару по узкой улочке с редкими встречными прохожими, ни на чём и ни на ком не обостряя своего внимания, либо изредка бросая рассеянные взгляды на проходящих мимо горожан. Изредка Киллиан ловил себя на том, что взор его то и дело (если не постоянно) притягивали пастельные оттенки женских платьев. Даже не задумываясь зачем, но он сразу же вскидывал глаза к лицам или затылкам незнакомок без каких-либо конкретных целей, иногда ощущая гулкий перебор сердца на уровне бронх или же ноющую волную неуместного разочарования. И, как это ни странно, ничего с собой поделать он просто не мог, поскольку каждая из подобных реакций походила на интуитивный импульс, которая не поддавалась заведомому контролю и никаким иным доступным способам держать себя в руках. Даже понимая, что увидеть в ком-то из этих дам подсознательно желаемую особу именно здесь и в этот час не представлялось никакой возможности, он всё равно продолжал всматриваться в каждую встречную особу женского пола без какого-либо вразумительного объяснения своим порывам. Или всему виною были их платья, цвет волос (в особенности самый редкий для этих мест оттенок тёмного золота), необычный разрез глаз и их особый взгляд, несравнимый по силе проникновения с чем бы то ни было вообще? Ответа, как такового не было. А если и был, то он старательно избегал любые попытки найти объяснение своему поведению. Разве он что-то предпринимал или делал, когда на кого-то смотрел? И с каких это пор запрещалось разглядывать незнакомых людей, пусть и с целью найти среди них знакомые черты интересующей тебя личности? Вопрос в другом. Что он станет делать, если вдруг действительно её увидит?