Чем дальше он поднимался по Льюис-Лейн Уолл и приближался к центру города, тем больше встречалось по пути праздных прохожих и приходилось сосредотачивать внимание на дороге из-за проезжающих в обе стороны улицы экипажей. А потом и вовсе тесниться к стенам домов, которые вскоре перешли в невысокие белокаменные заборы с решётчатыми пролётами, ограждающие по большей части частные постройки или ведомственные (а иногда и совершенно иного направления) гос.учереждения. А когда Хейуорд ступил на мостовую Ковент Авеню, ощущение, будто он попал в какую-нибудь европейскую (при чём современную) столицу с многотысячным населением и вполне себе даже ухоженными улочками, усилилось, наверное, раза в три. Может поток идущих на встречу друг другу людей и не был таким уж плотным и сплошным, но достаточно впечатляющим, чтобы вызывать определённую реакцию с чувством лёгкой паники. Что-что, а возможности рассматривать каждого встречного или пытаться окинуть взглядом идущих в двух направлениях горожан, уже не представлялось столь лёгким занятием, как за дюжину ярдов до сего места. И что-то ему подсказывало, что и здесь увидеть нужное ему лицо будет столь же недостижимым, как и столкнуться с желанной персоной у входа во двор его жилища на Льюис-Лейн Уолл.
Увы, но не смотря на свою популярность среди определённых жителей Льюис-Гранда, Ковент-Авеню не являлся подходящим для публичных прогулок районом, поскольку сюда, в ощутимом перевесе, тянулись люди среднего достатка. И не удивительно, ведь к нему примыкали центральные улицы с торговыми лавками да магазинчиками всевозможных услуг, а до рыночной площади так и вовсе было рукой подать. Ну, и самой главной достопримечательностью Ковент-Авеню несомненно считалось достаточно новое и вполне даже внушительное здание в колониальном стиле, именуемое среди всяк его знающих горожан (а знали о нём, наверное, даже за пределами официальных границ городка в тех же плантаторских посёлках) не иначе, как «Ночной Магнолией».
Не нужно было называть его домом терпимости, борделем, публичным заведением или притоном разврата, достаточно было упомянуть всуе лишь только эти два слова и каждый уже имел представление, о каком именно месте пойдёт речь. Хотя подобным словосочетанием частенько любили величать саму хозяйку данного здания. И не всегда было понятно, какой в нём звучал оттенок, то ли скрытого восхищения, то ли открытого презрения, использовали ли его для оскорбления или же для чего-то иного?
Киллиан едва ли мог сам дать чёткое определение тем чувствам, которые испытывал к этому белостенному монстру, который мог бы при прочих обстоятельствах оказаться либо небольшим театром, либо каким-нибудь другим приличным заведением, коих сейчас открывалось предостаточно даже в таких небольших городках, как Гранд-Льюис (чаще всего под патронатом местных меценатов и всем известных матрон). Но, опять увы, это был-таки публичный дом и именно в этом месте и прошли ранние годы отрочества молодого Хейуорда, воспоминания о которых вызывали в нём сегодняшнем весьма неоднозначные ощущения и не всегда приятные помыслы. Даже сейчас приближаясь к решётчатым воротам «Ночной Магнолии» он не знал, что на самом деле испытывал в эти минуты. Да и шёл бы он сюда, будь на то его личная воля? Сомнительно.
Впрочем, ничего странного в этом не было. Вся его жизнь по сути и строилась из подобных кирпичиков чуть ли не с самого рождения. Ведь никто не спрашивал, хотел бы он изначально так жить и быть тем, кем его считало окружающее общество вопреки всем его личным на то взглядам. Многие бы сказали, что на всё воля божья, а пути господни неисповедимы. Нечего сетовать на то, что вышел кривой рожей, радуйся, что вообще живёшь и достаточно недурно, если уж сравнивать с другими. Да и почём тебе знать, каково это – ходить в шкуре прямого наследника своего отца? Мечтать о таком в детстве – одно, а вот жить при реальных обстоятельствах…
Разве он не был благодарен в последние годы Нейтану Хейуорду Клейтону за то, что тот не вмешивался в жизнь своего внебрачного сына даже когда посещал Гранд-Льюис и приглашал Киллиана на совместное обсуждение некоторых вопросов? Может в уже таком далёком детстве он и ждал со всей своей наивной непосредственностью каждый приезд отца, как манны небесной, только теперь всё было по-другому. Никаких иллюзий, идиотских надежд и в особенности неоправданных ожиданий от предстоящих встреч. Была б его воля, он и вовсе бы их отменил, избавив обоих от бессмысленной «необходимости» мозолить друг другу глаза.
- О, Килл, какая приятная неожиданность. Вы к нам пожаловали с конкретными намерениями или же решили заглянуть по пути на несколько минуток, дабы пожелать всем девочкам чудного дня и щедрых клиентов?
- На счёт пожелать – всегда и в любое время. А вот заглянуть пришлось по иной причине.
Он сделал всего несколько шагов по огромному холлу первого этажа «Ночной Магнолии», когда его появление было замечено находившимися там несколькими постоянными обитателями этого совершенно неблагопристойного заведения. Барбара Мур (правая и незаменимая рука хозяйки салона) и парочка мающихся от безделья в столь ранний час далеко не благородных девиц оцепили основание широкого пролёта парадной лестницы и, видимо, обсуждали некоторые вопросы «хозяйственного» порядка с немолодым мажордомом Лоуренсом.
Хотя при входе в главный вестибюль борделя в первую очередь в глаза бросалась изобилующая роскошь внутреннего убранства. В особенности сочный кроваво-красный персидский ковёр по центру, такая же ковровая дорожка на ступенях массивной лестницы и чудовищно огромная вычурная люстра на уровне второго этажа в окружении не менее помпезных канделябров под газовые светильники по периметру всего холла. Если декоративный интерьер из чрезмерно роскошных вещей можно было назвать безвкусным, то к данному месту данное определение подходило как нельзя кстати. Впрочем, тех же эпитетов законно заслуживала и внешность обитающих здесь красавиц лёгкого поведения. Только яркие цвета и вызывающие оттенки красного, пурпурного и даже золотого, не говоря об обильной косметической краске и выбеливающей пудре на лицах. Ощущение, будто ты попал на какой-то костюмированный праздник-бал усиливалось ещё больше, стоило лишь представшему твоему взору холлу заполниться внушительной частью местных обитательниц и готовой на всё за свои же деньги клиентурой.
Но пока начавшийся день радовал глаз полупустыми помещениями «Ночной Магнолии» и ещё более редкими звуками приглушённых стонов и заливистого смеха. Вечером с этой задачей будут справляться не только стены, но и специально приглашённые для данной цели полупрофессиональные музыканты.
- Если бы ты заглядывал сюда всегда и в любое время, это было бы куда приятнее напутственных пожеланий. При чём, не только заглядывал, но и задерживался. – собственную реплику по данному поводу решила озвучить шикарная Бритта, рыжеволосая ирландка и в прошлом неудавшаяся швея, приехавшая на свои последние сбережения на Юг Эспенрига в поисках более респектабельной жизни (в принципе она её и нашла в этом доме под покровительством мадам Вэддер).