Это был превосходный рисунок; маэстро на нем выглядел полным жизни. Отлично были переданы его задумчивость и даже опасный блеск в глазах. Художница не обошла вниманием ни расплющенный нос, ни полные губы и при этом поймала суть этого человека, преображавшую все его черты.
— Ну же, Тонио, — вкрадчивым тоном сказал Гвидо. — Что скажешь?
— Может быть, вы тоже согласитесь позировать мне, синьор Трески? — быстро спросила Кристина. — Мне бы так хотелось написать вас! По правде говоря, я уже сделала это, — почти застенчиво сообщила она, и ее щеки слегка порозовели, — но лишь по памяти, а мне бы хотелось написать ваш настоящий портрет, и со всей тщательностью.
— Принимай предложение! — как ни в чем не бывало посоветовал Гвидо, облокотившись о покрытый чехлом клавесин. — Через месяц Кристина будет самым популярным портретистом в Риме. Если сейчас не согласишься, тебе придется записываться к ней на прием и ждать своей очереди, как простому смертному.
— О, вам никогда не придется ждать своей очереди! — рассмеялась она и неожиданно вся пришла в движение, и ее светлые кудрявые волосы легко и пушисто заволновались. — Вы могли бы прийти завтра? — спросила она уже серьезно. — Я горю желанием начать ваш портрет. — Глаза у нее были синими, почти фиолетовыми, и такими красивыми! Неописуемо. Он в жизни не видел таких синих глаз, как у нее, — Мы могли бы начать в полдень, — говорила она с легким дрожанием в голосе. — Я англичанка и не сплю днем, но вы можете прийти и попозже, если вам так будет удобней. Я хочу написать вас еще до того, как вы станете ужасно знаменитым и вас захотят писать все подряд. Это было бы очень любезно с вашей стороны.
— О, какие они скромные, эти талантливые дети! — усмехнулся Гвидо. — Тонио, молодая синьора говорит с тобой...
— Вы собираетесь жить в Риме? — пробормотал Тонио. Его голос прозвучал так слабо, что он не удивился бы, если бы она тут же осведомилась о его здоровье.
— Да, — ответила Кристина. — Здесь много чему можно научиться, много чего можно написать. — Тут выражение ее лица снова резко изменилось, и она добавила удивительно дружеским тоном: — Когда оперный сезон закончится, я, возможно, последую за вами, синьор Трески. Я стану одной из тех сумасшедших женщин, что сопровождают великих певцов по всему континенту. — Глаза ее были распахнуты, но лицо казалось озабоченным. — Может быть, я не смогу писать, не слыша вашего голоса.
Тонио страшно покраснел. И услышал сквозь оцепенение, как Гвидо громко расхохотался.
Но она была так молода и совершенно не понимала, как могут быть истолкованы ее слова! Она вообще не могла находиться здесь одна, без графини! Стоит только посмотреть на нее, на точеную фигурку, на округлости грудей, так жестоко стиснутых кружевным краем корсажа...
Он чувствовал, как полыхает лицо.
— О, это было бы просто чудесно! — воскликнул Гвидо. — Ты ездила бы с нами повсюду, и повсюду появлялись бы портреты кисти великой Кристины Гримальди, и твоя слава гремела бы по всей Европе. Скоро нас стали бы приглашать петь лишенные слуха или даже абсолютно глухие люди только потому, что им захотелось бы, чтобы ты увековечила их в масле или пастели!
Она засмеялась, чуть покраснев, и легонько тряхнула волосами. Ее белая шея была влажной, и кудряшки колечками прилипали к щекам.
— Графиня тоже ездила бы с нами, — с оттенком притворной скуки в голосе продолжал Гвидо, — и мы путешествовали бы все вместе.
— Разве это не было бы прекрасно? — прошептала она, внезапно погрустнев.
Тонио сообразил, что все это время просто пялился на нее, как невежа, и быстро отвел глаза. Он пытался думать, пытался сочинить хоть какую-нибудь короткую фразу. Но что он мог ей сказать? Вся их теперешняя болтовня больше подходила легкомысленным дамам, склонным к адюльтеру, а в этой женщине было что-то чистое и серьезное. Совсем недавно овдовевшая, она походила на бабочку, выбирающуюся из кокона.
А еще из-за своей хрупкости она казалась совершенно чужеродным созданием, в ней было что-то утонченно экзотическое.
Тонио снова поднял на нее взгляд — потому что не мог не смотреть — и, даже не глядя на Гвидо, почувствовал некоторую перемену в его настроении.
— Но если отвечать на ваш вопрос серьезно, синьор Трески, — сказала она в той же простой манере, — я сняла мастерскую на площади Испании. И собираюсь там жить. Гвидо был так любезен, что согласился позировать мне и терпел, пока я возилась с освещением.
— Да, нам пришлось перемещаться с места на место каждые пять минут или около того, — притворно пожаловался Гвидо. — И развешивать по стенам десятки картин. Но это действительно отличная студия. Когда буду чувствовать себя усталым и раздраженным, смогу ходить туда пешком и смотреть, как Кристина работает.