Слезящиеся глаза заставляли картинку расплываться, но Александр Ефимович все же старался хоть что-то найти, потому как не мог поверить в случайность происходящего. Сгоревший заживо мальчишка – сын Татьяны – явно был приветом князя Трубецкого. Как именно тот добился этого, пока не представлялось возможности объяснить, но вряд ли мальчик сам каким-то образом стал виновником пожара, а потом уснул. Ход со стороны старого князя был ожидаем.
Он обещал отплатить Татьяне за непокорность.
Перепрыгивая взглядом с одного прогорающего предмета на другой, Ягужинский пока понимал лишь то, что возгорание началось именно с этой комнаты – в сравнении с предыдущей она оказалась повреждена сильнее всего. Вероятно, весь дом никто и не намеревался спалить – главным было убить ребенка. Мутный взгляд зацепился за алую полосу ожога на плече, где еще осталось немного живой, не пропаленной до кости плоти. Слишком ровную, слишком четкую полосу. Ведомый случайной догадкой, Ягужинский склонился над мальчиком, усилием воли заставляя себя сглотнуть подступающий горький ком рвотных масс: еще минута. Ему нужна всего минута.
Сдерживать себя стало сложнее, когда стало ясно, почему ребенок не убежал. Он не мог. От колена ног просто не было. Только обрубки с запекшейся густой кровью, в миллиметре от которых упал столб. Удар топором, судя по кости и виду конечностей, был сделан перед самым началом пожара. Наверняка покрывало было пропитано кровью, только теперь этого уже не узнать – огонь спалил шелковую ткань. И даже если бы, теряющий сознание от боли и кровопотери мальчишка попытался уползти на руках (даже странно, что их ему оставили), он бы этого не сумел сделать – полоса на шее подтвердила предположение: мальчишка был привязан. Останки не до конца истлевшего кожаного ремня виднелись на одном из каменных прутьев изголовья кровати.
Бросившись вон из комнаты и горящего особняка, Ягужинский ощущал разрастающуюся ярость на человека, в очередной раз продемонстрировавшего отсутствие какого-либо милосердия. И все укрепляющуюся решимость если не отправить оного в Петропавловку и выбить для него самый жестокий приговор, то лично подвергнуть всем пыткам, что имелись в арсенале памяти.
У Данте было семь кругов ада. У него – семь минут.
От кислорода, пусть и смешанного с выбивающимся из окон на улицу дымом, закружилась голова. Ноги подогнулись, но Александр Ефимович сделал еще несколько шагов, едва не скатившись с трехступенчатой лестницы, и прислонился к каменным перилам. Следовало уйти, но сил в ногах не было. Зажмурившись, Ягужинский делал размеренные глубокие вдохи и выдохи, стараясь вернуть себе хотя бы часть былой концентрации и устойчивости. Но когда он распахнул глаза, земля окончательно ушла из-под ног.
На лице Татьяны, прорвавшейся через плотное кольцо зевак к дому, читалась такая густая смесь отчаяния, ужаса, страха и нежелания верить, что Александр Ефимович, привыкший сохранять идеально-безразличный вид ко всему, что видел, на миг отвел взгляд – смотреть в эти полные агонизирующего немого вопроса глаза было выше его сил.
А потом улицу затопил животный крик боли.
Она все поняла.
***
Российская Империя, Царское Село, год 1864, май, 9.
Утренняя корреспонденция, в которой было обнаружено письмо доверенного лица, усугубила мрачный настрой Николая, пребывающего в тревоге за здоровье матери. Императрицу уже вторые сутки мучил сильный приступ чахотки, и как бы она ни силилась скрыть кровавые пятна на батистовых платочках, цесаревич еще в вечерний визит заметил их. Утром ситуация ничуть не выправилась, заставляя чувствительного к проблемам матери Николая переживать более обычного. Он намеревался в обед побеседовать с отцом, но после прочтения срочного послания, пришлось упросить Максимовского перенести занятие хотя бы на полчаса, ссылаясь на дело государственной важности, и молниеносно отправиться в Зубовский флигель, где располагался императорский кабинет.
Он даже не побеспокоился о возможной занятости отца – новости требовали незамедлительного поиска решения. Это было настолько необдуманно, настолько по-мальчишески, что, наверняка, an-papa бы укорил его в несдержанности, но сейчас Николай совершенно не помнил о необходимости сперва выяснить, может ли его принять Император. Возможно, жизнь в Царском Селе некоторым образом расслабляла разум, давая вдохнуть фальшивую свободу. Забыть о высоком положении и порядках.
Слуги его не остановили. Молча расступились, после того, как один из них распахнул дверь перед цесаревичем, но ровным счетом ничего не сказали. Значит, государь не имеет иных посетителей. А уж его дела подождут четверть часа.
– Ваше Величество, мне необходима Ваша помощь, – твердым голосом произнес Николай, когда тяжелая дверь кабинета захлопнулась за его спиной. Император не придал особого значения словам сына, продолжая сортировать бумаги на столе. Однако, когда тот стремительным шагом приблизился и занял резное кресло напротив, поднял голову.
– Похоже, Ваши учителя ошиблись, оценив Ваши знания этикета на «отлично», – прокомментировал он внезапное вторжение сына.
Оставив без внимания это замечание, тот вынул из-за отворота мундира распечатанное письмо, прочтенное дважды за утро. Как бы ни было отвратительно это признать, но он нуждался сейчас в совете. И именно от того человека, в чьих руках были миллионы жизней. Потому что он не знал, как защитить одну-единственную.
Император, похоже, без слов догадывался, о чем пойдет речь: помедлив, он принял из рук сына письмо – четвертое по счету с момента начала этой партии. Всего лишь четвертое. Остальные донесения цесаревич предпочитал хранить в тайне, только изредка ставя в известность отца. Сейчас, по всей видимости, всё зашло в тупик, и пришло время признать – ему еще рано говорить о самостоятельности.
– Как и ожидалось, – пробежав взглядом по аккуратным строчкам, произнес Император, – Ваша затея ни к чему не привела.
Николай стиснул зубы. Он предполагал подобный комментарий. Он был готов. Сейчас не время демонстрировать, сколь сильно каждый раз уязвляют его замечания отца.
– Однако мы получили сведения, которые играют против князя Трубецкого и могут служить основанием для полноправного заключения его в Петропавловской крепости, – возразил он, стараясь оставаться внешне спокойным.
– Цена этих сведений останется на Вашей совести, Николай. Полагаю, Вы желаете знать, стоит ли отозвать исполнителя обратно в Петербург?
В очередной раз задаваясь вопросом – что же изменилось настолько, что беседы с отцом стали просто невыносимы – цесаревич тяжело кивнул. Каких усилий ему стоило выразить согласие, вряд ли кто мог знать. Хотя Император наверняка видел это в его пылающем упрямством взгляде. Но прежде чем он смог что-либо сказать в ответ, Николай спешно добавил:
– Возможно, mademoiselle Голицыной что-то известно, или же она сумеет выведать это у своей матери – они обмениваются письмами.
– А до момента получения этой информации Вы намереваетесь продолжать уже почти проигранную партию?
– Почти, – сквозь зубы выдавил цесаревич. – Князь – тоже человек, со своими слабостями и ошибками. Он обязательно оступится где-то.
Император, уже детальнее изучающий письмо в своих руках, скользнул заинтересованным взглядом по лицу сына, прежде чем вернуться к лаконичному тексту. Не сказать чтобы он винил Николая в его решении – тот пошел против чувств, руководствуясь доводами разума, как и должен был поступить Наследник Престола. Однако успех самой авантюры был столь призрачным, что еще в момент, когда ее суть была озвучена в маленьком кабинете Зимнего дворца, Император понял – сын получит первый жестокий опыт.
И не стал этому препятствовать.
Картинка, что сейчас складывалась из множества деталек, действительно требовала вмешательства. Хотя и в таком случае вряд ли бы задачка решилась. Единственная ниточка, которая могла напрямую тянуться к князю Трубецкому, оборвалась, когда был убит ребенок Татьяны. С ней самой Трубецкой вряд ли теперь будет контактировать – угрозу он исполнил, сама барышня ему без надобности. Разве что пошлет кого от нее избавиться, хотя смысла в том нет: она уже рассказала все, что могла, и бумаги с подтверждением записанных слов попали куда следует. Возможность сохранить втайне поиски Трубецкого и слежку за теми, кто имел к нему отношение, уничтожилась в момент беседы доверенного человека с Татьяной. Существование исполнителя было раскрыто, и наверняка князь обо всем догадался. И до того проявлявший крайнюю осторожность, теперь он станет еще более неуловим, и если перейдет к действиям, то через тех лиц, о чьем существовании лицам Третьего Отделения пока неизвестно.