Он всегда старался не разочаровать тех, кто верил в него – родителей, подданных. Особенно – родителей: покойного Императора, мать. Он чувствовал их любовь, видел их стремление сделать из него достойную замену отцу, возможно, даже лучшую чем он сам, и намеревался поступать и даже мыслить так, чтобы им гордились. Правда, демонстрировать упрямство ему это не мешало, и порой (что кривить душой – в детстве так довольно часто) он получал выговор не только от учителя, но и от матери, пытающейся объяснить упорно стоящему на своем маленькому Никсе, что с чужим мнением и старыми порядками тоже стоит считаться. Если он не желал учить французский, он заявлял, что остальным державам придется заговорить по-русски; если он не принимал что-то в придворном церемониале, он требовал, чтобы это изменили. И никогда не желал признать своей неправоты, порой споря до слез.
Но при этом он всегда желал соответствовать представлению матери об идеальном Наследнике Престола, потому научившись даже от нее – самой родной и близкой – скрывать мысли и чувства, недостойные его высокого статуса.
Единственным, кто мог услышать все без утайки, являлся Саша.
Брат, наверное, был той отдушиной, той частью его сердца, что оставалась живой и неподвластной всем этим требованиям долга. Во многом совершенно непохожий на него самого – непоседливый, не любящий учиться, застенчивый вне семьи, порой неуклюжий, но поразительный в своей честности деяний и суждений, с чистой душой и ясным умом – он был ему дороже всех. И единственный из всех видел в нем не Наследника Престола (хоть и признавал этот факт, и не раз говорил, что всегда будет ему помощью после коронации), а обычного человека – для остальных же Николай, каким бы любимцем ни был, являлся в первую очередь воспреемником трона.
И потому ответ, что он дал бы Саше, отличался от того, что озвучил бы остальным – даже матери – хотя, ни один из них не был ложью. Только лишь разной степенью важности.
– При чем здесь Катрин? – словно бы совершенно не понимал, по какой причине та была упомянута, осведомился цесаревич. И тут же продолжил: – Я не хочу оставлять Россию. Пробыть так долго вдали от Родины, вдали от Саши, – он качнул головой, даже не завершая фразу – все и без того было ясно. К его радости, хотя бы с матерью он разлучался лишь на несколько месяцев – летом они должны были свидеться на водах, после – в Дармштадте, а после визита во Флоренцию Николай надеялся вернуться в Россию. Брат же должен был остаться здесь, согласно его учебной программе, и не было никакой возможности изменить это расписание.
– Время быстро пролетит, – мягко улыбнулась Мария Александровна, – тем более что тебе будет совсем некогда тосковать – ты ведь помнишь, что должен навестить короля Христиана?
– Ни Вы, ни Papa не даете мне об этом забыть ни на минуту, – насмешливо сообщил цесаревич, поднимаясь с кресла и делая несколько шагов по направлению к изящному фортепиано, расположившемуся у северной стены. Рука бездумно коснулась лакированной крышки, ощущая прохладу старательно обработанного дерева. – Не извольте беспокоиться, – с шутливым полупоклоном уверил он мать, – Ваши желания я усвоил в точности: Россия получит союз с Данией.
– Никса!.. – с тяжелым вздохом сделала ему внушение Императрица. Она и сама была не рада, что вопрос о браке получил именно такое развитие: не то чтобы она не понимала, что все союзы в Императорских Домах носят преимущественно политически угодный характер. Но и ставить сына перед фактом необходимости связать две страны, не давая ему права выбора, она не желала. Увы, ситуация складывалась так, что более подходящей кандидатуры на роль будущей Императрицы не находилось, но то, как ситуация выглядела сейчас, ей, как матери, совершенно не нравилось.
Вторую дочь короля Христиана она помнила крайне смутно: последний раз, когда ей довелось видеть девочку, той было едва ли пять-шесть лет, а то и меньше. Как и все дети её возраста, она отличалась живым бойким характером, любовью к подвижным играм и некоторой мечтательностью, свойственной барышням, растущим в любви и неге. В отличие от многих европейских принцесс ни Дагмар, ни её сестры – Аликс и Тира – не испытывали с колыбели тяжести королевской доли: они вообще вряд ли себя ощущали особами голубых кровей, вынужденные делить спальню на троих и даже шить платья самостоятельно.
Какой она выросла – не задумывающаяся о бриллиантовом венце, не готовящаяся стать супругой Наследника Престола (первоначально в невесты ему прочили Аликс) – Мария Александровна не знала. Но если хотя бы вполовину осталась такой же яркой и жизнелюбивой, ничуть не поумерив своего вольного нрава, она будет полной противоположностью и самому Никсе, и Императрице, и всему российскому Двору.
Хорошо бы встретиться с Дагмар раньше, чем Никса окажется в Копенгагене, но вряд ли это возможно для нее сейчас. И, в конце концов, это ничего не даст: если Императором было решено, что России нужен союз с Данией, любые неудовольствия невесткой со стороны Императрицы пройдут незамеченными – воле монарха не мог перечить никто, включая его супругу.
И все же обручение цесаревича должно было состояться как можно скорее, и не только ввиду необходимости династического брака как такового: от внимательного взгляда и чуткого сердца Марии Александровны не могло укрыться отношение сына к её фрейлине, день ото дня становящееся все серьезнее. Она не думала всерьез, что Никса бы вдруг пошел против правил и традиций, или же отказался бы от престола – этого можно было ожидать от кого угодно, но не от него. Однако чем крепче становилась незримая связь между ними, тем больнее будет позже разорвать её, а сделать это однажды придется.
Катерина ей нравилась: принадлежи она любому Европейскому Дому (пожалуй, кроме Английского), она бы стала прекрасной партией, против которой Мария Александровна ничего бы не имела. В ней сочетались острый ум, превосходное воспитание и умение держать себя, терпение и смирение, сильная натура и женское очарование. Бесспорно, являясь лишь фрейлиной, она не имела никакой подготовки к роли Императрицы, но не было причин сомневаться – она бы освоила и эту сложную науку.
Увы, Катерина являлась лишь потомственной дворянкой. И потому любые отношения между ней и Наследником Престола надлежало прекратить.
– У тебя есть две недели, – тихо оповестила сына Мария Александровна. Тот молча кивнул, продолжая бездумно изучать рисунок на крышке инструмента.
Любая история имеет свой конец. Даже если отчаянно хочется, чтобы она длилась вечно.
Не всем желаниям свойственно сбываться.
***
Игры окончились довольно скоро – Сергея отыскал учитель музыки, за Алексеем пришел учитель географии, и оба Великих князя, выражая явное неудовольствие, были вынуждены вернуться к урокам, а фрейлины – к прерванным занятиям. Катерина, окончившая с поручениями, данными ей Императрицей, не знала, чем себя отвлечь. Попробовала было предложить свою помощь в сортировке вещей, но её заверили, что в этом нет необходимости. Уйти же в комнату не позволяла совесть – словно бы она уклонялась от своих обязанностей. После пары минут молчаливого созерцания трудящихся (впрочем, кто-то просто обсуждал последние сплетни или читал) фрейлин, она уже было подумала навестить Императрицу и разузнать, нет ли к ней новых поручений, как двери, ведущие в будуар, вновь распахнулись, выпуская цесаревича.
Тот отчего-то выглядел даже еще более уставшим, нежели до визита к матери – этого не было видно в идеальной осанке и положении головы, но читалось в складке между бровей и потемневших глазах.
Стараясь смотреть на него как можно меньше, Катерина тут же отвернулась, спешно беря в руки какую-то безделушку со стола – словно бы она крайне увлечена делом.
Впрочем, это было напрасно: Николай даже не удостоил её взглядом, спешно пролетев через гостиную и покинув её в считанные секунды. Это в который раз дало понять, что между ним и Марией Александровной произошел не самый приятный разговор, поскольку в иных случаях цесаревич бы не преминул хоть на минуту, но добиться внимания Катерины, невзирая на тех, кто находился рядом.
Тревожно сжав пальцы на фарфоровой пастушке, она опустилась на маленький пуфик, составивший комплект изящному туалетному столику. Зеркало в богатой деревянной раме, украшенной столь искусно вырезанными и окрашенными цветами, что те казались почти живыми, отразило бледное лицо с сошедшимися к переносице бровями и поджатыми губами. Невидяще смотря на саму себя, Катерина продолжала оглаживать большим пальцем гладкую эмаль фигурки. В голове мелькали и растворялись в хаосе мыслей предположения изменившегося не в лучшую сторону настроения цесаревича.