Однако слишком долго предаваться этим пустым размышлениям не вышло – оно и к лучшему: Императрица вызвала её к себе.
Катерине хотелось верить – этого для того, чтобы отдать приказ тоже приступить к сборам в Киссенген, но, увы, в том не было смысла. Она слишком долго просила Марию Александровну позволить ей остаться в России (когда еще предполагалось, что путешествие состоится в июле), чтобы теперь умолять об обратном.
Как оказалось, разговор пошел о другом.
– Как продвигается подготовка к Вашему браковенчанию, Катрин? Вы точно не желаете сдвинуть его на зиму? – мягко осведомилась Мария Александровна, когда склонившаяся в книксене фрейлина выпрямилась и, повинуясь безмолвному жесту, заняла место подле нее.
– Обстоятельства и без того сыграли против нас. Я… – голос сорвался, разлетевшиеся птицами мысли никак не желали собраться воедино, – мне страшно, – созналась Катерина, все так же не поднимая глаз. – Я боюсь, что случится еще что-то ужасное, вновь делающее невозможным наш брак. Может ли быть, что Его воля – не венчаться нам вовсе?
– Не позволяйте этим мыслям овладеть Вами, Катрин, – коснувшись холодной тонкой рукой плеча своей фрейлины в ободряющем жесте, Императрица продолжила: – ни Вы, ни граф Шувалов ничем не прогневили Создателя, чтобы он воспротивился вашему союзу. Ваши чувства чисты и искренни, и могут заслужить лишь благословения. Все эти тревожные мысли посещали каждую невесту, но будьте уверены, что в день, когда Вы принесете друг другу свои клятвы, все прошлые переживания Вам покажутся смешными и надуманными.
Наконец поднявшая голову Катерина увидела, что в глубине прозрачно-голубых глаз, обращенных куда-то в сторону большого зеркала, поставленного над камином, сквозит давняя тоска. Словно бы эта беседа пробудила давно похороненные в истерзанном сердце воспоминания. Невольно задержав дыхание, она снова ощутила болезненную необходимость сделать что-то, хоть немного отгоняющее тень с лица государыни. Но прежде чем она смогла разомкнуть сухие губы, мерный, с легкой хрипотцой от частого кашля, голос Марии Александровны вновь зазвучал в будуаре, и в нем уже не было ни капли грусти, будто бы растаяла она туманом на рассвете. И лишь глаза твердили об обратном.
– Когда будет готово Ваше платье? – интерес, проявленный в нежданном вопросе, не был наигран, но причинам такого внимания Катерина объяснений не находила, как и причинам личного присутствия государыни на примерках.
– Послезавтра должна быть портниха, но не думаю, что это последний ее визит. Моя бы воля, я бы уже давно завершила ее работу, но Эллен настояла на том, чтобы переделать лиф, а потом изменить фасон рукава и отделку нижней юбки. Боюсь представить, какой спор разгорится в процессе выбора украшений! Порой мне кажется, что отмена собственной свадьбы на ней плохо сказалась – так активно она включилась в руководство моей. Ее даже Елизавета Христофоровна урезонить не смогла, — внезапно осознав, что она слишком заговорилась, Катерина испуганно прикрыла ладонью губы. – Простите, Ваше Величество, я…
Легкий, тихий смех со стороны Императрицы смутил княжну. Непонимающе моргнув, она постаралась сохранить как можно более покорный, но уверенный вид.
— Не стоит извинений, Катрин, — на миг даже показалось, что улыбка, проскользнувшая по тонким бледным губам, была светлой, доброй, понимающей; без грусти. — Графиня Шувалова действительно может быть крайне деятельной, — признала Мария Александровна. — Однако это Ваша свадьба, и сбыться должна Ваша мечта.
Пальцы невольно сжали костяную рукоять веера бессознательной реакцией на последние слова. В ее мечтах давно уже царил хаос, и трепетную радость от скорого замужества в сумасшедшем вальсе кружил безотчетный страх. Что, если она даст ложную клятву перед образами? Что, если и после венчания она не сумеет подарить всю себя лишь одному мужчине?
— Моя мечта — как можно скорее дать согласие на вопрос батюшки и вручить свою судьбу Дмитрию. Остальное не имеет значения.
От внимательного взгляда Марии Александровны не могло укрыться недолгое молчание, предшествовавшее этому признанию. То, как непослушные пальцы дотронулись изящных линий монограммы на радужной пластине, то, как грудь тяжело поднялась на вдохе и дрогнули губы. Сердце сжалось от волны невыносимой боли и вины: она знала, что чувствует ее фрейлина, и частично была сама причастна к тому. Повинуясь ее просьбе, Николай безотрывно сопровождал Катерину везде, не давая ей остаться в губительном одиночестве, защищая от внутреннего холода и внешних недоброжелателей. Все это не должно было стать тем, во что вылилось. И, возможно, стало бы без ее непосредственного участия (чем дальше, тем больше инициативы личной было в действиях сына, о чем свидетельствовал один только веер), но не так скоро. И, быть может, венчание самой Катерины и отъезд Николая произошли бы раньше пересечения какой-то незримой линии обоими.
Императрица прекрасно представляла все то, что овладело ее фрейлиной, и была совершенно бессильна ей помочь. Как была бессильна помочь себе вот уже двадцать лет.
— Принесите мне шкатулку, — коротко распорядилась она, хотя во фразе звучала скорее просьба, нежели приказ.
Катерина безмолвно повиновалась, снимая с трельяжа небольшой ящик светлого дерева, отделанный перламутровыми пластинами. Эту шкатулку, в отличие от прочих, Мария Александровна в руки брала редко, поскольку носила преимущественно жемчуг, который хранился в другом месте. Здесь же лежали одиночные украшения, никогда не составлявшие ни с чем гарнитура, заказанные для единственного выхода или вовсе ни разу не надетые. На благотворительность при необходимости тоже использовались ювелирные изделия именно отсюда.
Приняв из рук фрейлины шкатулку, Императрица откинула широкую крышку, изнутри обитую малиновым бархатом, быстро рассматривая содержимое и, казалось, ни секунды не колеблясь с выбором. Худощавые, с четко прослеживающимися косточками, пальцы подхватили горсть жемчуга и бриллиантов, быстро расправляя её в более отчетливое ювелирное изделие.
— Я хочу, чтобы Вы приняли от меня эту брошь в качестве свадебного подарка — она прекрасно ляжет на то восхитительное кружево, если Вы не решитесь его убрать.
— Ваше Величество.., — дыхание сбилось от одного лишь взгляда на творение неизвестного ей мастера: на серебряной основе в половину ладони в центре расположились крупные жемчужины, обрамленные полукружьями в россыпи мелких бриллиантов, под ними — хризолиты круглой огранки, удерживающие подвески из овальных жемчужин, также окантованные мелкими бриллиантами и оканчивающиеся каплями хризолитов. Прекрасная в своей простоте и элегантности, она могла принадлежать лишь женщине правящего дома, но не ей — дочери опальной семьи, предавшей Царя и Отечество.
— Берите, Катрин.
Подняв голову в ответ на непреклонность Марии Александровны, она медленно качнула головой; широко раскрытые глаза подернулись пеленой благодарности и осознания — она недостойна таких даров. За все, что она сотворила, за все, что могла сотворить, за все её греховные мысли – ей подошла бы ссылка.
— Вы осмелитесь ослушаться приказа Вашей государыни?
— Не смею и помыслить о том, Ваше Величество, — шумно выдохнув, дрожащими негнущимися пальцами Катерина коснулась холода сверкающих камней, медленно, неуверенно снимая корсажное украшение с ладони Императрицы. — Но это слишком щедрый подарок.
— Это меньшее, что я могу сделать для Вас, дитя.
— Ваша милость и забота обо мне — высочайший дар, не сравнимый ни с какими материальными благами.
На строгом лице Марии Александровны промелькнула по-матерински теплая улыбка, ставшая тем, что задело в сердце какую-то давно покрытую пылью струну – тягучий, полный горечи звук. Катерина, повинуясь порыву, приложилась губами к украшенной множеством фамильных перстней холодной руке; ком в горле мешал говорить. Такое же почти ледяное прикосновение пальцев к её виску и короткое «Идите, Катрин», навечно отпечатается где-то под кожей как момент безмолвного благословения и понимания.