Принадлежность дядюшки (Господи, как же трудно было его воспринимать за родственника!) к этому древнему роду ей открылась практически случайно – когда она, заприметив на стене тайной комнатки большую родословную, не имеющую отношения к Голицыным, из чистого любопытства рассмотрела каждый элемент и увидела слишком знакомые имена и не менее знакомые даты. А после вдруг вспомнилось, что однажды Борис Петрович упоминал свое родство с Трубецкими, хотя на тот момент ей думалось, что это такая же ложь, как и роман «тетушки» Ольги с Императором, и история Натальи Голицыной. Как оказалось, не все в его словах было плодом его собственных мечтаний.
Если верить этой родословной, батюшкой Борису Петровичу приходился Петр Алексеевич Трубецкой, ссыльный декабрист, вступивший в связь с крестьянкой Анной Остроженской. По отцу он состоял в родстве с Нарышкиными, а потому имел даже отношение к покойному Петру Великому. Принимая же во внимание то, что Катерине удалось обнаружить в одной из газет почти сорокалетней давности, в числе декабристов также находился Константин Алексеевич Трубецкой, младший брат Петра Алексеевича и, соответственно, дядюшка Бориса Петровича. Если эту родословную составлял сам князь, наверняка он успел получить какую-то информацию о своих родственниках, а потому появлялась вероятность того, что он вступал с ними в контакт.
Ощущая, как её разум застилается чем-то тягучим и липким, мешающим трезво мыслить, Катерина прикрыла глаза, ослабляя хватку и позволяя бумагам выскользнуть из пальцев. Даже имея перед глазами четкую картинку, она начинала путаться в семейном древе Трубецких, но более того она переставала понимать, в какую сторону ей двигаться теперь. Казалось бы – начни с ближайших родственников, однако кроме их имен и дат (которые, причем, имелись не везде) она ничего не имела. Не спрашивать же каждого встречного в Петербурге, знает ли кто Константина Алексеевича Трубецкого или кого-то из его детей, которых, впрочем, могло не быть – эта ветвь на рисунке не получила продолжения. А с учетом того, что родился он еще в конце восемнадцатого столетия, сейчас его вполне уже могло не быть в живых.
Единственным вариантом было написать маменьке, однако, кто мог поручиться, что она знает хоть что-то?
С мученическим стоном потянувшись – затекшая спина отозвалась болью, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какой судорогой сейчас сведет ноги, стоит только их спустить с постели – Катерина обернулась к письменному столу, невольно скользя взглядом по маленькой семейной фотографии в простой гипсовой раме.
Пожалуй, у нее действительно не было выбора.
Комментарий к Глава шестнадцатая. Не разрушай эти рамки
*домашнее прозвище вел. кн. Константина Николаевича, сына Николая I.
========== Глава семнадцатая. Оттают мечты, погибшие в лютый мороз ==========
Российская Империя, Царское Село, год 1864, июнь, 2.
Как и говорил Александр Александрович, не прошло и недели, как тишина опустевших стен разорвалась в клочья: они готовились принять Лейхтенбергскую фамилию. И пусть даже сам цесаревич не отдавал особых распоряжений на этот счет – подготовить комнаты не то же, что заняться торжественным приемом, от которого отказались – дворец загудел, словно улей. Николай, морщась от то и дело являющихся к нему с вопросами придворных и слуг, уже подумывал о том, что ничего не меняется – есть ли здесь родители, нет ли их, все одно: эти чертовы гофмаршальские приготовления даже по самому незначительному поводу обязаны состояться. Как еще ему позволили обойтись без грандиозного бала в честь кузенов, ограничившись ужином в Белой столовой. Бесспорно, не без развлечений – он хорошо знал о любви кузин к пению и чтениям, но это все же должно было походить на домашний вечер в кругу близких, а не помпезное торжество.
К великому счастью цесаревича, из старших родственников в ближайшее время визитов наносить никто не намеревался – Мария Николаевна предпочла остаться во Флоренции, Ольга Федоровна – супруга дяди Михаила, почти ровесница самого цесаревича (ей было двадцать пять), разделила с оным наместничество на Кавказе, хотя её-то Николай был бы рад видеть. Единственное, что к Троицину дню намеревались прибыть Ольденбургские, и это могло стать причиной некоторых неудобств, поскольку их разговор с юной принцессой, Екатериной Петровной, вышел крайне неловким – на его известие о скорой помолвке она отреагировала не так, как ему бы хотелось. И вряд ли при новой встрече она станет вести себя, словно бы никогда не было между ними матримониальных договоренностей (пусть даже они исходили отнюдь не с его стороны и официально не озвучивались). Впрочем, до их приезда еще оставалось немного времени, которое Николай намеревался прожить как можно свободнее – часы и минуты утекали сквозь пальцы, и неотвратимость расставания все сильнее напоминала о себе. Однако в следующие несколько дней он надеялся не думать об этом, дабы оставить в памяти лишь светлые мгновения, проведенные в Царском.
Отчасти тому способствовали занятия, не оставляющие места лишним мыслям – хотя назвать их приятным воспоминанием удавалось не всегда. Но сегодня после обеда расписание цесаревича было полностью освобождено для подготовки к вечеру, и потому до самого ужина он пытался не дать себе свободной минуты. Выходило из рук вон плохо, о чем не преминул сообщить ему Саша, ускользнувший из-под бдительного ока своего наставника. Он же посоветовал отыскать Катерину, на что Николай лишь нахмурился, отмахиваясь от брата – эту идею он давно уже отклонил, и без того не желая думать, выйдет ли та сегодня к ужину. В силу «комнатного» характера этого вечера помимо членов царской фамилии на нем дозволялось присутствовать и свите, а Катерина, как и несколько других придворных барышень, входила в число ближайших фрейлин Императрицы.
Вот только она, судя по всему, таких привилегий не желала.
И все же, когда каминные часы отбили пять, цесаревич решил, что короткий визит с единственным вопросом вполне уместен и не должен вызвать какого-либо недовольства с её стороны.
Все эти дни, минувшие с момента их «подземного приключения», они не имели возможности свидеться. Или же, если говорить начистоту, кто-то просто не желал искать эту возможность, а кто-то позволял этому кому-то делать все, что заблагорассудится. Если Катерина решила, что она до самого его отъезда будет избегать их встреч (и ведь такой аргумент появился – травма, подтвержденная медиком; хотя оный же ежедневно докладывал цесаревичу, что состояние mademoiselle Голицыной уже не вызывает беспокойств), что же – так тому и быть.
Правда, к концу недели стало очевидным, что без их бесед – пусть даже недолгих и незначительных – во дворце как-то слишком пусто. Даже если отринуть всяческий романтический интерес, Катерина оставалась для него дорогим человеком, и лишать себя полностью общения с ней Николай не намеревался, даже обручившись.
А до этого, благо, еще было время.
Но все намерения разбились об одинокое письмо, лежащее на идеально отполированной поверхности уже несколько часов, напоминавшее о себе ровно в миг, когда Николай был готов подняться из-за стола. Словно камень на шее, потянуло вниз, вынуждая остановиться. Отрезвляя. И говоря – некуда откладывать.
О том, что до отъезда оставались считанные дни, напоминали не только часы, с присущим им безразличием отмеряющие минуты, коих боле не вернуть – пришедшее утром письмо от Императора в который раз не дало Николаю забыть о желании остановить время и задержаться в дне сегодняшнем. Не желая раскрывать плотного конверта с оттиском царской печати, он с удвоенным рвением изучал корреспонденцию, оттягивая миг, когда все просьбы и донесения окажутся прочтены, оставляя его один на один с посланием царственного родителя. Даже Maman, которой цесаревич писал как можно чаще, тоскуя в разлуке, не затрагивала в своих ответах тему его отъезда, по всей вероятности, чувствуя, что оная ввергает его в пучину грусти.
Отец же, скорее, старался всякий раз напомнить о долге.