Порой Николай задавался вопросом: неужели он, тот, кто и сам будучи в этом возрасте не испытывал желания вступить на престол и, пуще того, жениться, не осознавал, каким грузом эта обязанность ложится его душу? Или же, как и всегда, прекрасно знал и видел, и оттого усиливал давление? Мысли и деяния отца – нет, государя – для него всегда были окутаны туманной дымкой, недоступны к прочтению и пониманию. Возможно ли, что таким и должен быть истинный монарх? Но An-papa был другим: пусть суровым, пусть непреклонным, пусть подавляющим своим величием, но другим. И всегда открытым для цесаревича. Для своей семьи.
Невольно бросив пронизанный горечью взгляд на портрет покойного Императора, Николай протянул руку к шероховатому прямоугольнику письма.
«…Многое тебя прельстит, но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не все заслуживает подражания и что многое достойное уважения, там где есть, к нам приложимо быть не может; мы должны всегда сохранять нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, если от него отстанем; в нем наша сила, наше спасение, наша неподражаемость. Но чувство это не должно, отнюдь, тебя сделать равнодушным или еще менее пренебрегающим к тому, что в каждом государстве или крае любопытного или отличительного. Напротив, вникая, знакомясь и потом сравнивая, ты много узнаешь и увидишь полезного и часто драгоценного тебе в запас для возможного подражания. Везде ты должен помнить, что на тебя не только с любопытством, но даже с завистью будут глядеть. Скромность, приветливость без притворства и откровенность в твоем обращении всех к тебе, хотя и нехотя, расположит. Будь везде почтителен к государям и их семействам, не оказывая малейшего различия в учтивости к тем, которые, к несчастью, не пользуются добрым мнением; ты им не судья, но посетитель, обязанный учтивостью к хозяевам. Оказывай всегда полное уважение к церковным обрядам и, посещая церкви, всегда крестись и исполняй то, что их обрядам в обычае».
Подавляя в себе желание скомкать ни в чем не повинный лист, Николай выдохнул сквозь стиснутые зубы и медленно, тяжело сдвинул бумаги к краю стола.
***
К семи часам в зале уже было людно. Евгения Максимилиановна, единственная из всех младших Лейхтенбергских оставшаяся в России даже после отъезда матери, на правах негласной хозяйки вечера отдавала последние указания, освободив цесаревича от решения множества мелких вопросов. Её старшая сестра, Мария Максимилиановна, прибывшая часом ранее, присоединилась к ней не так давно и на данный момент вела беседу с кем-то из гостей. Стоило отметить, что происходящее и впрямь больше напоминало журфикс, нежели пышное торжество: вместо оркестра – лишь чье-то прелестное исполнение Глинки на рояле, приглашенные преимущественно были одного возраста с хозяевами вечера, что позволяло частично избежать неловкости и скованности в разговоре. За одним из столиков уже, похоже, началась партия в преферанс, за другим же бравый офицер собравшимся рядом с ним выразительно декламировал стих. И, судя по выражениям лиц внимающих, имел успех.
Катерина, не сумевшая избежать сопровождения Николая, вошла под своды Парадной столовой с некоторым опасением, готовая ускользнуть от острых взглядов, что непременно окажутся устремлены в её сторону, стоит только гостям заметить её подле Наследника Престола. Придворный этикет предполагал одновременное появление хозяев вечера, и потому её место должна была занять младшая герцогиня Лейхентенбергская. Однако, шаг, другой, третий, а в её адрес если и обращались чьи взоры, то скорее заинтересованные или же абсолютно равнодушные. Бесспорно, без настороженных и даже презрительных не обошлось, однако по большей части они принадлежали фрейлинам. И уж точно насчитывались не в том количестве, что могло бы быть (да и было) на любом официальном торжестве.
– Улыбайтесь, Катрин, – едва склонившись к ней, почти шепотом произнес цесаревич. – Вы дрожите так, что я всерьез начинаю волноваться за Вас.
Она намеревалась было ответить какой-нибудь колкостью, однако все слова застряли где-то в горле, когда взгляд её зацепился за Евгению Максимилиановну, отвлекшуюся от своих забот и направившуюся в их сторону. И промедление Катерины относилось отнюдь не к тому, что она не знала, как вести себя с герцогиней – ей овладело изумление. Этикет требовал от барышень особого фасона платья для балов и торжественных вечеров (даже если это были почти домашние салоны), которому в обязательном порядке следовали все члены царской семьи, тем самым задавая тон для остальных. И потому увидеть, как лицо императорской крови позволяет себе некую… экстравагантность, было в высшей степени шокирующим зрелищем.
Девятнадцатилетняя герцогиня Лейхтенбергская разительным образом отличалась от прочих присутствующих здесь дам даже при том, что оные были преимущественно её сверстницами. Против глубоких декольте с кружевными оборками и пышных юбок на кринолине из китового уса – глухой верх на пуговицах и значительно менее объемный силуэт от туго утянутой талии. Против потрясающих своими расцветками и изяществом шелков – песочная тафта и воздушный белый батист. Такое платье могло бы носить характер лишь утреннего, а потому столь явно бросалось в глаза.
И, тем не менее, Евгения Максимилиановна подавала себя так, что едва ли кто мог бросить в её адрес негодующий взгляд: достоинства в её движениях было куда больше, чем у любой одетой по всем правилам светского этикета барышни.
– Никса! Как всегда удивительно пунктуален! – она счастливо улыбнулась цесаревичу, подавая ему руку для церемониального поцелуя, а после переводя взгляд лучащихся теплом глаз на его спутницу. – Вы, должно быть, Екатерина Алексеевна? – и, не дожидаясь подтверждения, тут же добавила: – Позволите называть Вас «Катрин»?
Та смешалась на мгновение, прежде чем, мысленно отчитав себя, склониться в книксене.
– Как Вам будет угодно, Ваше Высочество.
Она, признаться, не сразу поняла, как ей стоит именовать Евгению Максимилиановну: по отцу она носила титул «Светлости», однако как лицо императорской крови все же являлась «Высочеством» после смерти своего отца. А все правила на сей счет вдруг как назло выветрились из головы, оставляя там лишь девственную пустоту.
Герцогиня отреагировала тихим смехом, жестом давая понять, что с формальностями можно покончить.
– Оставим эти церемонии, – раскрыв веер, произнесла она и созналась: – Никак не привыкну к этому «Высочеству». Наслаждайтесь вечером, Катрин – Вам крайне повезло сегодня со спутником. А ты, – вновь перевела она внимание на цесаревича, который все это время лишь отстраненно следил за общением барышень, и аккуратно пригрозила вполовину сложившимся веером, – будь мягче с дамой.
Николай мысленно застонал: если кузина сейчас начнет припоминать ему старое…
К счастью, этого не произошло: обернувшись, Евгения Максимилиановна вдруг нахмурилась и, коротко распрощавшись (с обещанием еще найти их обоих), куда-то спешно упорхнула. Катерина, все еще воспринимающая происходящее с некоторой долей недоверия и изумления, медленно отвела взгляд от удаляющейся спины герцогини, чтобы заметить промелькнувшую на лице Николая тень облегчения.
Правда, радость его охватила рано – стоило им только проследовать к свободному столику, за который Катерина изъявила желание присесть (и, признаться, была бы не против на некоторое время остаться в одиночестве, а после, возможно, найти Сашеньку), как рядом, практически из ниоткуда, возник новый гость. И если цесаревич отреагировал на это абсолютно спокойно, то Катерина, медленно обводящая взглядом зал в поисках знакомых лиц (или, если говорить начистоту, повода сбежать), внезапно заметившая движение по правую руку, вздрогнула. Обернувшись к подошедшему, она несколько недоуменно моргнула, но, заметив, что цесаревич поднялся, поспешила последовать его примеру. Мало ли, с кем ей выпала честь обменяться приветствиями.
И, как оказалось, поступила разумно.
– Как всегда, стараешься появиться внезапно, – бросил тому Николай, впрочем, улыбаясь.
Гость пожал плечами, делая вид, словно это уже давно не стоит даже малейшего упоминания, и с такой же улыбкой сделал еще шаг. В следующий момент Катерина лицезрела крепкие объятия, говорящие обо всем лучше любых слов.