Мы вновь увидимся, как старые друзья.
© М.Ю.Лермонтов
Российская Империя, Петергоф, год 1864, июнь, 10.
Сколь опрометчивым было согласие присоединиться к цесаревичу и Великим князьям, вознамерившимся нанести визит в Сергиевку, Катерина осознала лишь пару суток спустя. В первый день ничто беды не предвещало, да и второй, в который было решено посетить Знаменское, где жила Александра Петровна, тоже едва ли предполагал какие-то изменения в планах ровно до вечера, когда Владимир Александрович с графом Перовским отбыл обратно в Царское. Возможно, даже просто реши Николай остаться в Сергиевке до утра, как предполагалось, это никак не встревожило бы Катерину, но он вдруг упросил графа Перовского до его отъезда о визите в Александрию. Без свиты. И в целом без лишних глаз – только с братом. Почему граф дал разрешение, Катерина не знала – ей об этом донесли уже позже, когда закладывался экипаж (беседа была приватной), но бессознательно поняла, что это будет самая сложная пара дней, потому что её присутствие и присутствие Мари Мещерской, как выяснилось, тоже подразумевалось.
Хотя, возможно, об этом Перовский не знал – в конце концов, он присматривал только за императорскими детьми, а не за фрейлинами, до которых никому дела не было. Пока они не переходили известные границы.
Потому, делая вид, что короткое путешествие крайне её утомило, Катерина прикрыла глаза и пыталась дремать в полутьме кареты, пока Александр Александрович, вдохновленный и почти окрыленный внезапной возможностью побыть наедине с братом, что-то оживленно тому рассказывал, а сидящая напротив них Мари Мещерская листала какой-то роман. От Сергиевки до Александрии было едва ли более часа пути, пусть даже лошади неспешно шли рысцой, и все это время Катерина питала надежду, что о ней забудут думать хотя бы до утра. А там, быть может, она бы нашла, куда ускользнуть.
Александрия совершенно не воспринималась царской резиденцией – что Фермерский дворец, в котором обычно останавливались Великие князья, что Коттедж, принадлежавший покойному Николаю Павловичу. Двухэтажное белое здание, лишенное какой-либо вычурной отделки фасада, и разве что привлекающее своей архитектурой с эркерами-фонариками, расписанными под солому острыми крышами в духе неоготики, как и все строения, составляющие единый ансамбль. Ранее не имевшая возможности даже представить себе эту летнюю резиденцию, Катерина в первый миг изумленно замерла на усыпанной камнем дорожке, ведущей из Собственного сада Императрицы ко входу восточного фасада. Пройди она мимо, не зная, в чьих владениях находится, скорее всего решила бы, что это особняк какого-то аристократа. Все здесь дышало простотой, уютом, и разве что размеры парка, выполненного в английском стиле, словно в противовес помпезному французскому Петергофу, говорили, что Александрия принадлежит императорской семье.
Цесаревич беспокойно окликнул ее, и княжна вздрогнула; оцепенение сошло и она торопливо продолжила путь. Великий князь, сопровождающий Мари Мещерскую, уже находился во дворце, и потому сейчас тишину парка ничто не нарушало.
– Вам дурно?
Катерина покачала головой, даже сумев улыбнуться уголком тонких губ.
– Напротив, – поравнявшись с цесаревичем, ожидающим ее на террасе, она дождалась, пока перед ней будет распахнута узкая дверь, но помедлила, прежде чем войти внутрь. – Почему Вы решили остановиться здесь?
Он с минуту смотрел в ее задумчивое лицо, словно бы пытался понять, действительно ли ее тревожит этот вопрос, или же сие – лишь мимолетный интерес. И как много он может сейчас рассказать о своих истинных намерениях и желаниях, потворствуя которым, просил у Алексея Борисовича возможности провести здесь несколько дней в компании брата, отказавшись от присутствия большей части своей свиты. Решение «выкрасть» из Сергиевки еще и Катерину, было в некотором роде минутной слабостью.
Отпустив удерживаемую дверь, позволяя ей мягко закрыться, Николай подошел к балясинам, ограждающим террасу.
– До моего отъезда – двое суток, – медленно произнес он, словно пробуя каждое слово и сомневаясь в его уместности. – Мне бы хотелось запомнить не только родные места, но и то, что спустя какое-то время станет мне навсегда недоступно, – обернувшись к жадно ловящей его откровения Катерине, он закончил, глядя ей прямо в глаза, – ощущение свободы.
Она тяжело сглотнула, невольно обхватывая себя руками – холодный ветер с Финского залива, налетающий порывами, вызывал озноб по телу.
– Вы говорите о своей судьбе, как о каторге.
Сказала и сама ужаснулась, каким хриплым оказался голос. И сколько горечи промелькнуло в усмешке цесаревича в ответ на эту фразу.
– Составите мне компанию? – мысль пришла так внезапно, что Николай резко оттолкнулся от перил и приблизился к Катерине, не сразу понявшей, о чем он.
На запястье сомкнулись теплые пальцы, вынуждая последовать за спешно спускающимся по лестнице цесаревичем, даже не ставшим дожидаться ответа. Все еще недоумевающая княжна не стала протестовать, однако желала получить хоть какие-то объяснения. И не дождалась ни единого слова – весь путь, проделанный мимо капеллы и спуском через бескрайний парк, больше похожий на редкий лесок, прошел в полном молчании, и только загадочная улыбка на лице Николая, которую она могла видеть, слегка повернув голову, говорила, что он подталкивает её к личному осознанию чего-то.
Неспроста.
Мурашки под плотной тканью платья с длинным рукавом стали еще более отчетливыми, когда порывы холодного ветра усилились, но зрелище, открывшееся её взгляду, заставляло забыть о всяком неудобстве. Потому что оно не могло не восхищать, не вызывать внутреннего трепета, не заставлять влюбляться секунда за секундой все сильнее.
Перед ней во все стороны распростерлось глубокое гранитно-серое море, отразившее в себе тяжелые дождевые облака. Волны беспокойно накатывали на каменистый берег, то яростно поглощая каждый дюйм, то пугливо отступая и ненадолго затихая, будто пытаясь убедить случайного свидетеля в своем спокойствии. Где-то там, на горизонте слева, едва различимой полосой белели контуры Кронштадта, почти мираж, растворяющийся в синеве чистого неба. Невольно делая глубокий вдох и закрывая глаза, Катерина позволила себе слабо улыбнуться и запрокинуть голову, слушая, впитывая, забирая море в себя до капли. В этот момент едва ли существовало нечто, способное пошатнуть внезапно возникшую внутри гармонию. Даже теплая рука цесаревича, мягко сжимающая её собственную, воспринималась как должное – словно так было всегда.
И, распахивая глаза, шагнула с зеленой травы, из-под сени деревьев, на холодную прибережную гальку, ощущая её неровность через тонкую подошву туфель, но не придавая этому никакого значения. Хотелось с разбегу – в воду, обнять, почувствовать каждой клеточкой, слиться. Она и не знала до этой минуты, что может быть так хорошо.
До какого-то глупого рвущегося из груди детского смеха.
С наслаждением ступая по мелкому песку, порой вынужденная обходить крупные булыжники, Катерина не могла сдержать расслабленной улыбки, вызванной упоением этим спокойствием и безмятежностью. Все тело заполнила неописуемая легкость, словно бы не было этих мучительных месяцев, этих трагических событий, этих потерь. Словно бы впереди не рисовались тяжелые контуры расставания. Не на год – навечно. Бездумно наклонившись, чтобы поднять мелкий камушек и, даже не примеряясь, бросить его в холодную воду, что вновь лениво набегала волнами на каменистый берег залива, Катерина отстраненно проследила за тем, как тот скрылся из виду, уходя на дно. Рядом по колеблющейся глади пропрыгал почти такой же, но брошенный уже другой рукой – уже не сжимающей её собственную. Сознание даже не отследило момента, когда они разделились: это было совершенно неважно.
Не было нужды даже оборачиваться, чтобы понять, кто решил присоединиться к этой детской забаве. В каком-то странном порыве подхватив с берега пригоршню теплой гальки, Катерина запустила еще один камушек, пролетевший чуть дальше первого, но все равно, описав дугу, ушедший под воду. А вслед за ним, словно соперничая (впрочем, почему словно?), ракетой пронесся более крупный, значительно его опережая.
Шумно выдохнув, Катерина едва удержалась, чтобы не отправить в полет сразу весь улов гальки, но вместо этого лишь поочередно кинула еще пару из тех, что лежали в ладони. И была удостоена усмешки за спиной.