Эти утренние променады поддерживали равновесие в душе, но волновали сердце.
И они стали так привычны, что утро в Александрии непроизвольно началось для Катерины на рассвете, стоило лишь пташке зачирикать за окном, перекликаясь с такими же певунами. На удивление, сон будто испарился, стоило только открыть глаза, хотя весь Фермерский дворец еще явно был погружен в сладкую дрему, особо крепкую именно перед пробуждением. Одевшись, хоть и не без труда, самостоятельно (от корсета пришлось отказаться, будить служанок не хотелось), собрав волосы в две простых косы и подколов их шпильками, она выскользнула из спальни, почти на цыпочках продвигаясь вдоль по коридору.
Прогулка в одиночестве – тоже прекрасное начало дня.
На всей огромной территории Пейзажного парка, раскинувшегося внизу, близ побережья Финского залива, не было ни души. Возможно где-то между деревьев и пряталась охрана, привыкшая бодрствовать в пятом часу, ведь не могла же императорская резиденция обойтись совсем без тех, кто бдит каждый шаг и каждую мысль недоброжелателя, но ее было так мало, либо же она быть столь скрытна, что создавалось ощущение истинного единения с собой и природой. Даже Царское Село, столь уютное и по-домашнему простое, казалось просто переполненным свитскими в сравнении с Александрией. Отчасти Катерина могла понять, почему Николай желал остановиться здесь хотя бы на день – находиться в бесконечном напряжении, под прицелом сотен – тысяч! – пар глаз было воистину утомительно. И обрести пусть даже несколько часов блаженной тишины дорогого стоило.
Беседка, выкованная из металла так искусно, словно бы это была тончайшая нить, создающая кружево, такая же зеленая, как и деревья вокруг, вынырнула из-за оных столь внезапно, что Катерина на миг опешила. Однако еще более неожиданным было увидеть здесь худощавую, чуть сгорбленную женскую фигурку в полночно-синем платье с высоким воротником и длинным рукавом. Лицо и без того бледное, на контрасте с темной материей и каштановыми кудрями, собранными в высокую прическу, каких уже почти никто не носил, казалось выточенным из фарфора. Дама сидела на узорчатой чугунной скамье и была глубоко погружена в чтение: настолько, что Катерина уже почти приблизилась к подпирающим круглую стеклянную кровлю решетчатым столпам, а она так и не пошевелилась, давая понять, что заметила чужое присутствие.
И все же, когда нога соскользнула по гладкому от ночного дождя камню, и Катерина невольно ахнула, стараясь удержать равновесие, неизвестная вздрогнула и отняла взгляд от книги: на лице ее отразилось замешательство – она была то ли удивлена нежданным визитом, то ли раздосадована. По всей видимости, в такую рань и она не ожидала здесь кого-либо встретить.
– Excusez-moi, я не желала нарушить Вашего уединения, – не зная, как обратиться к даме, Катерина привычно заговорила по-французски, на миг подумав, что та могла ее не понять – темнота кудрей и глаз, черты лица делали ее похожей на итальянку. И разве что излишне бледная кожа опровергала это подозрение.
Впрочем, незнакомка, как оказалось, прекрасно понимала не только французский, поскольку ответила она, не медля, на чистейшем русском:
– Не стоит – Вы меня ничуть не потревожили.
Некоторая грубость и отчужденность взгляда ее, пожалуй, обусловленные не самым привлекательным видом (если под этим понимать миловидность), никак не вязались с мягкостью фразы, не показавшейся Катерине неискренней. Преодолев последние шаги, она вошла в павильон и с легким книксеном представилась:
– Княжна Екатерина Алексеевна Голицына, фрейлина Ее Императорского Величества.
Незнакомка аккуратно прикрыла томик, что держала в руках, и склонила голову; по губам ее проскользнула вежливая полуулыбка.
– Варвара Аркадьевна Нелидова, бывшая камер-фрейлина покойной государыни Александры Федоровны.
Катерина, силясь скрыть изумление, вгляделась в лицо перед собой: только после этого удалось заметить, что оно уже потеряло свежесть молодости и присущие юным барышням краски – под большими карими глазами залегли тени, из уголков разбежались лучики морщинок, румянец явно был заслугой краски. Если она служила предыдущей Императрице и даже имела статус камер-фрейлины, ей было по меньшей мере за сорок, а то и поболе. Однако на первый взгляд ей не дали бы и тридцати, хотя прическа, определенно оставшаяся напоминанием об ушедшей эпохе, выбивала Нелидову из рядов юных модниц сегодняшнего времени.
– Я не думала, что здесь еще кто-то есть – Александрия показалась мне оставленной Двором.
– Тем она и прекрасна, – кивнула Нелидова, поднимаясь с чугунной скамьи. – Даже когда Их Величества приезжали сюда, это место оставалось умиротворяющим. Ни одна императорская резиденция не могла подарить того же покоя.
В словах ее можно было уловить тихое сожаление и печаль, что свойственны всем воспоминаниям о днях, которых уже не вернуть. Катерина невольно задумалась: как это, словно перешагнуть через незримую границу, соединяющую два разных временных отрезка. Потерять все то, что было рядом столько лет, и словно бы оказаться в пустоте – каким бы ни был новый Двор (где, стоит сказать, она никогда не видела ранее Нелидову), каким бы ни был новый государь, все это не могло заменить родных лиц. Фрейлинский штат – те его части, что не оставляли службу в связи с семейным положением – оставался до самого конца с той, кому принадлежал: Императрицей, Великой княгиней или княжной. А после – доживал свой век в дворцовых стенах, пребывая в забвении.
Что чувствовали эти женщины за стеклянными стенами своего одиночества?
Желая отвлечься от тягостных мыслей и попросту не зная, нужно ли ей как-то отвечать на последние фразы, Катерина осведомилась:
– Вы любите прогулки на рассвете?
Нелидова улыбнулась, догадываясь, что породило этот вопрос, и в ее улыбке была какая-то затаенная светлая грусть.
– Мы перенимаем привычки тех, кого любим.
Суть ответа Катерину настигла значительно позже – уже когда перед ней вновь раскинулся величественный Большой Царскосельский Дворец. А в тот момент, неспешно следуя за намеренной покинуть павильон Варварой Аркадьевной по песчаной дорожке в противоположном направлении от Руинного моста, откуда пришла сама Катерина, она едва ли могла сопоставить все те слухи, что уже давно стихли и лишь изредка всплывали с темных глубин, с личностью дамы, составившей ей компанию в этом утреннем променаде.
Имя Нелидовой ей, барышне Александровской эпохи, не могло ни о чем сказать так сразу. Особенно потому, что интереса к дворцовым сплетням она не питала.
И скорее углядела в этой фразе отражение ее собственных мыслей.
Маленькое (по меркам царских резиденций) двухэтажное строение в английском стиле, выкрашенное бледно-желтой, разбеленной краской, медленно вырисовывалось слева: именно туда по неизвестной причине направлялась Нелидова, и Катерина вместе с ней.
– Вы впервые здесь? – раздался голос Варвары Аркадьевны, отвлекший от созерцания крытых полукруглых балкончиков и изящных стрельчатых арок. Кивнув, Катерина пояснила:
– Я приняла шифр лишь в конце осени, поэтому еще не имела возможности бывать в летних резиденциях помимо Царского Села, – и, уже тише, смущенно добавила: – Признаться, я не знала о существовании этого места.
– Александрия – воплощение любви. Той, о которой стоит слагать поэмы. Или рыцарские романы, – Нелидова улыбнулась. – Александра Федоровна их очень любила. А Император, – она замешкалась, прежде чем закончить, – очень любил ее.
В словах ее, будто вымученных, но пропитанных теплом, было столько невысказанного, что Катерина невольно бросила внимательный, изучающий взгляд на свою спутницу. Что, впрочем, ничего не принесло: прочесть что-либо по ее лицу, обращенному к Коттеджу, или же по прижатым к груди рукам, поддерживающим края воздушного шерстяного палантина, было абсолютно невозможно. Одно лишь Катерина понимала точно: то время, что Нелидова провела подле императорской семьи, для нее значило больше, чем простая служба. Возможно, в этом крылась причина ее одинокого пребывания здесь.