И так он был печален и сосредоточен, что я остановился послушать эту прекрасную грустную музыку, настолько созвучную моему внутреннему состоянию. У меня не было музыкального образования тогда. Да и откуда? Ведь не играл ни на чём сложнее деревянных ложек и пионерского горна, а в горнисты выбирали вовсе не за слух или таланты, а за рост. Нет специального музыкального образования у меня и теперь. Но тогда... Тогда мне показалась, что эта волшебная музыка достойна лучших концертных залов.
Будь я старше, не понял бы этого. Какой смысл в том, чтобы забраться на высокую стену и будить спящий город, пиликая на изогнутой дудке? Какого лешего ты будишь уважаемых бюргеров? Но тогда мне пришла мысль только о том, насколько щедр этот простой человек, дарящий прекрасные упорядоченные звуки средневековым улицам, наполняя их магией.
Музыкант долго играл, глаза его были закрыты. Он растворился в своём искусстве, а я стоял напротив и никак не мог поверить в то, что оказался пронзён в самое сердце этим искусством с большой буквы. Никогда до этого меня не трогала музыка, но вот это произошло, перешёл ещё на один уровень.
Наконец он закончил и открыл глаза. Не знаю, кого уж он собирался увидеть, но явно не меня, и очень удивился. Я и сам немало смутился. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.
Почему-то возникло ощущение, что словно подглядел нечто интимное, сокровенное, не предназначенное ни мне, ни кому-либо ещё.
В школе нас заставляли учить эстонский язык, но он мне никогда не давался. Словарного запаса катастрофически не хватало, чтобы выразить мыль. Тогда я нашел в себе силы просто улыбнуться саксофонисту и показать ему большой палец во всем понятном жесте одобрения. После его ответной улыбки так обнаглел, что показал ему жестом, чтобы он улыбнулся.
И знаете что? Он понял мою мысль без слов и заиграл очень весёлую, бодрую и немного хулиганскую джазовую мелодию.
Этот случай остался навсегда в моей памяти, но почему-то я его никому не рассказывал. Будто и для меня он стал чем-то интимным и сокровенным.
Мы потеряли контакт с Леной. Мои письма возвращались не найдя адресата. Вспоминая о ней, до сих пор слышу плач саксофона на умытых дождём пустынных древних улочках Старого Таллина.
Конец