Разошлись по палатам ближе к утру, часом позже к постам начал стекаться персонал. Поспали мы всего пару часов, а потом получали по шее от медсестры - забыли закрыть дверь. Худо соврал, что нас никто не закрывал и он будет жаловаться президенту. Так и сделал. После завтрака мы отдали аспирантке письмо в конверте, на котором крупными печатными буквами говорилось «для мистера президента». Не слишком официально? Худо говорит, что это правила такие, иначе расстреляют.
На обеде Гагарин не появился, спал. Сосед ушел к Ундине - как он сказал, у них романтическое путешествие по саду. Мое путешествие состояло из пути от столовой к кабинету Сергея Яковлевича. Сегодня сеанс терапии, обычно он состоит из чая и болтовни о каких-то странных вопросах. Сегодня было по-другому.
-Амос, - он положил на стол наш конверт с письмом президенту и оперся костяшками пальцев о деревянную поверхность, исподлобья рассматривая мое выражение лица - непринужденное. -Вы знаете, что у Жени прогрессирует шизофрения?
Он говорил о Худо. Я молча кивнул и потянулся за письмом, но Сергей Яковлевич убрал конверт в свой стол.
-Вы потакаете его болезни. Мы не видим изменений.
Конечно не видите, он не принимает таблетки.
-Разве будет лучше, если он останется один на один с собой? - я напрягся.
Прикрытые очками мутные глаза Сергея Яковлевича пытались передать мне какую-то мысль, но у него не получилось и ему пришлось сказать это вслух.
-Амос, мы переводим Женю в другой корпус, передайте ему, что к среде он должен быть готов.
Худо вернулся к вечеру. Его глаза не горели огнем любви, на щеке не остался отпечаток вишневой помады, он не пел свои итальянские песни, но я видел, насколько гармонично в нем все сложилось в этот момент. Он, полный осознанности и свежего воздуха в протухшей от мыслей голове, сел на свою кровать и облегченно выдохнул.
-Ну как?- коротко спросил я.
Сосед выдержал паузу для интриги, игриво пожимая плечами.
-Иногда женщина перестает быть чем-то, до чего можно дотронуться. В момент, когда ее можно только почувствовать, пора быть уверенным - она уже в том углу твоего внутреннего мира, где ты сам еще не был.
Я недоуменно молчал, хлопал глазами и хрустел костяшками пальцев. Вот это монолог, прямо-таки книжный.
Худо кинул на меня быстрый взгляд и рухнул на подушку, сладко потягиваясь. Жаль, что этот момент мне придется подпортить рубрикой «сегодняшние новости».
***
Через несколько дней наша палата опустела. Первые ночи я слушал только собственные мысли: о дочери, о находках, о бывшей жене и трещинах на голубой плитке в моей ванной комнате. Мысли все примитивные и грустные, но о другом думать не получалось - стало слишком тихо.
С Гагариным и Худо мы все еще встречались, навещали Ундину. Она читала нам отрывки из книги, открывая страницы, отмеченные серебристыми фантиками.
- «Одиночество для ума - то же, что голодная диета для тела: оно порой необходимо, но не должно быть слишком продолжительным»,- прочел Худо, заглядывая за плечо Ундины.
Сокрушительный удар нашей подруги был направлен прямо в сердце Худо, но был остановлен непобедимой силой галантного поцелуя руки.
Ту строчку я записал несколькими часами позже, когда вернулся с дружеских посиделок в саду. Слово «одиночество» я оставил вне записи - на его место можно поставить то, что подойдет в нужной ситуации. Радость, грусть, лень, труд, семья, жизнь. Что душе угодно. Я перечитал цитату и уверенно втиснул между слов два слога - «мысли».
Сутки тянулись повседневной рутиной, между сеансами и сном наша компания спускалась в сад, либо в холл к Ундине, теперь там поблизости жил и Худо. С каждой встречей я стал больше замечать, как все быстротечно - чувства друзей друг к другу, прирост старческих морщин на Гагарине, свежесть увядающих березовых листьев. Наше лето кончалось, и чем ближе становилась осень, тем меньше оставалось рассудка в нашем Гагарине.
Последние дни августа мы просиживали в саду и на заднем дворе. В одну из таких встреч, когда мы расселись по спиленным бревнам умирающих от паразитов берез, я вдруг задался вопросом: