-Амос, я ухожу не один,- снимая с книжной полки пучок сереневых фиалок, сообщил мой врач.
-Как утопленник, тянете за собой кого-то еще?- я решил, что шутка будет удачной, но взгляд моего собеседника убедил меня в обратном.
Он открыл ящик стола, порылся, будто там что-то еще осталось и протянул мне конверт. Наше письмо президенту.
-Мне пора домой? - я принял подарок и смотрел теперь на печатные буквы, выведенные рукой Худо этим летом.
-Да, Амос. Ты перестал таскать с участка мусор, медсестра уже несколько месяцев не выносит из твоей палаты горы твоих драгоценностей.
На сбор вещей у меня ушел всего один вечер того же дня. На кучке немногочисленных пожиток лежало письмо Худо и книга Ундины - без фантиков. Она позаботилась о том, чтобы не оставить следов своих мыслей.
Все утро и день я просидел в саду среди засохших кустарников и каркающих ворон, я даже чувствовал уют, смотря на их гнезда среди черных лысых ветвей. Осенний воздух обдувал шею и руки под пальто, листья с асфальта часто взметались и закрывали своими коричневыми крыльями строки книги, которая лежала на моих коленях и жалобно шуршала. Мне пришлось вернуться в лечебницу, я успел как раз к ужину. Мешая маслянистый бульон с всплывающими боками чечевицы, я не заметил, как стул напротив меня пристроил моего собеседника.
-Уезжаешь, Амос?- Гагарин сложил руки замком на поверхности фанерного столика и заговорил притворно-равнодушным тоном, но его голос дрогнул.
-Уезжаю,- я протер губы бумажной салфеткой, не смея поднимать глаз на друга.-Ты не знаешь, где Худо? Я заходил попрощаться, но его не было ни в палате, ни в саду.
Гагарин молчал, иногда прочищал горло. Я принял это за намек, мол, кому надо, тот знает, и хотел было продолжить трапезу, как мой собеседник заговорил.
-Я точно не знаю. В тот день, когда Ундины не стало, я видел его в последний раз. Он выходил из кабинета Сергея Яковлевича под руки с санитарами. Вроде, его перевели в какое-то другое учреждение.
Я сглотнул ком, подкативший к горлу и через силу похлопал Гагарина по руке. Он что-то достал из нагрудного кармана и сдержанно протянул мне. Так у меня появился карточка-календарь с ракетой. Той самой, гагаринской. Не сдержав дрожи в плечах, я кинулся в объятия нашего дедушки.
Я пропустил последние слезы, собрался и покинул стены, слышавшие смех, видевшие кровь и помнящие нас. Когда я обернулся попрощаться с домом, увидел пустые печальные окна, в одном из них стоял Худо, тряс лохматой головой и танцевал с Ундиной, в другом Сергей Яковлевич, в обнимку с фиалками, махал мне сухой ладонью, этажом выше паренек с бледной кожей складывал кораблики, и только Гагарин сидел в саду и улыбался мне.
Я вернулся в свою квартиру, свободно зашел, свободно пересек коридор и комнаты. Я видел стены, видел полы, подоконники, но не видел моих находок. Их больше не было, они вернулись туда, где я их взял. Мое тело было бросилось к дверям, но отшатнулось.
Я поставил чайник на плиту, сел за стол и стал писать.
***
Посмотрите вокруг себя. Залезьте в шкафы, сумки, карманы. Вы найдете у себя книгу моей Ундины, календарь моего Гагарина, письмо моего Худо. Вы перенесете через свой век чужие жизни в этих вещах, вы будете хранить память о людях, которые сейчас не с вами. Мы все больны, потому что болят наши души, а любое лекарство для души - убийство для нас самих. Я никогда не стремился быть здоровым, ведь все прекрасное я видел через боль, узнавал через потери. Теперь узнаете и вы.
Я пишу это, выключаю свистящий чайник и беру веревку.
Я увижу все прекрасное, но, увы, эту часть моей болезни не расскажу вам. Болейте, друзья мои, болейте часто и сильно, заражайте друг друга и плачьте в объятиях.
Конец