Мира покачала головой, ее улыбка была мягкой, но как кремень.
— Она кажется сильнее, потому что мы забыли себя, — сказала она.
— Но мы здесь. Мы живем. И ты здесь, Кай. Это уже победа.
Кай сжал челюсти, но не огрызнулся. Элара видела, как его броня, что треснула после старика, разваливается. Он не был готов верить, но он слушал. Тарик сунул ему книгу, и Кай, помедлив, взял, его пальцы коснулись страниц, как будто они жгли. Элара улыбнулась, чувствуя, как тепло этого места льется в нее, как мелодия шкатулки, что звенела в душе.
Они заночевали в убежище, слушая песни и байки, учась у тех, кто жил наперекор Системе. Мира дала им карту — не просто путь в Серую, а к другим убежищам, где держали веру. Элара сжала руку Кая, когда они вышли, и он не отдернул.
— Это правда? — спросил он на улице, под серым небом. Голос хриплый, но с искрой.
Элара глянула на него, глаза сияли.
— Правда, — сказала она.
— И мы можем сделать это больше.
Кай молчал, но его молчание было новым — не злым, а живым. Плач ангелов звенел в ушах Элары, и теперь он был не только болью, но и обещанием. Они шли вперед, зная, что Система еще дышит в затылок, но теперь у них был свет — островок надежды, что они унесли в себе.
Город Осколков орал, как раненый зверь. Небо над Черной Зоной кровоточило багровым, дым душил, забивая глотку. Элара и Кай, ведомые картой Миры, пробирались к Серой Зоне, когда их накрыл гул — низкий, как предсмертный стон. Улицы, заваленные ржавым хламом и обломками, дрожали от топота патрулей и воя сирен. Что-то пошло не так. Что-то дико страшное. Элара почувствовала, как плач ангелов, что всегда звенел в ее башке, взорвался воплем, раздирающим грудь. Ее серо-голубые глаза расширились, рука сжала кулон-звезду, будто он мог удержать ее от падения в этот ад.
Кай шел впереди, его куртка была в пыли, а шрам на брови казался черной трещиной в свете гаснущих фонарей. Он был напряжен, как всегда, но теперь в его движениях сквозила тревога, а не только угроза. Убежище Миры зажгло в них искру, но оно же сделало их дичью. Система ненавидела тех, кто смел думать не по ее правилам.
— Слышишь? — Кай остановился, его голос был хриплым, но острым, как нож.
— Это не патруль. Это зачистка, мать ее.
Элара кивнула, горло сжало. Плач ангелов бил по мозгам, и она чуяла их боль — не просто скорбь, а отчаяние тысяч голосов, сливающихся в один крик.
— Надо посмотреть, — сказала она, голос дрожал, но был как сталь.
— Мы не можем просто свалить.
Кай глянул на нее, его серые глаза прищурились, но в них мелькнуло что-то — уважение,
что ли.
— Ты рехнулась, — сказал он, но без обычного яда.
— Это не наша заваруха. Но… хер с ним. Только держись за мной.
Они двинули к шуму, прячась в тенях переулков. Вонь гари резала нос, и скоро они вышли к площади — бывшему рынку, а теперь эпицентру пиздеца. В центре полыхал костер из мебели и книг, вокруг стояли патрульные в черных шмотках, их стволы целились в толпу. Люди — старики, бабы, дети — жались друг к другу, их рожи были перекошены от ужаса. Дроны гудели, их красные глаза шарили по всем. Один патрульный, с железным значком, орал:
— Нарушение протокола номер пятнадцать! Сговор против Системы! Назови своих подельников, или тебе конец!
Элара застыла, дыхание сбилось. Она видела, как патрульный рванул молодую бабу, оттаскивая от пацана, который орал, тяня руки. Плач ангелов стал невыносимым, как будто их крик был ее собственным. Их боль — боль матерей, отцов, детей, разорванных Системой — хлынула в нее, как кипяток. Ноги подкосились, и она рухнула на землю, сжимая башку.
— Элара! — Кай упал рядом, его рука легла на плечо, но она почти не слышала.
— Что с тобой, черт?
— Они… — выдохнула она, слезы лились ручьем.
— Они страдают. Все. Я чую… их боль. Это слишком…
Кай сжал ее плечо, его рожа была суровой, но глаза полны тревоги.
— Дыши, — рявкнул он, но мягче, чем обычно.
— Ты не можешь всех спасти. Усекла? Не сейчас.
Элара мотнула головой, ее глаза горели сквозь слезы.
— Я должна, — шепнула она.
— Если не я, то кто? Они дохнут, Кай. Не только тела — их души.
Плач ангелов орал, и воздух сгустился, как перед бурей. Тени на площади зашевелились, и Элара чуяла тепло — знакомое, неземное. Она подняла глаза и увидела его — Вестника, сотканного из света и дыма, стоящего на краю площади. Его фигура была как мираж, но глаза, глубокие, как звезды, впились в нее. Никто — ни толпа, ни патрульные, ни Кай — его не видел. Только она.