— Я прошу быть человеком. Ты уже не тот, кем был. Я вижу, Кай. Ты чуешь плач ангелов, даже если гонишь.
Кай сжал нож, костяшки побелели. Он вспомнил, как кинул девчонку на рынке, как смотрел, как дохнут его люди, потому что так проще. Но он вспомнил и старика, вставшего за соплячку, и Миру, делящую хлеб с чужаками. И Элару, которая стояла перед патрульными, готовая сдохнуть за правду. Его цинизм трещал, как лед, и он ненавидел это, но не мог заткнуть.
— А если я тебя сдам? — сказал он тихо, почти шепотом.
— Уйду? Сдам Системе? Это проще. Безопаснее.
Элара глянула на него, и в ее глазах не было страха — только вера, что жгла его, как напалм.
— Можешь, — сказала она.
— Но не сдашь. Потому что ты уже выбрал, Кай. Ты здесь. Со мной.
Ее слова ударили, как ток. Кай зажмурился, и на миг он снова был пацаном в темной комнате, где единственным светом была гитара. Он играл, и мир, полный дерьма, отступал. Он потерял это, но теперь, с Эларой, с ее верой, он чуял, что может найти снова. Он открыл глаза, и его взгляд был чище, чем когда-либо.
— Ты чокнутая, — сказал он, и в голосе мелькнула улыбка.
— Но… похер. Я с тобой. Только не жди, что это будет легко.
Элара улыбнулась, ее рожа засветилась, как звезда в этом сраном смоге. Она сжала его руку, и он не отдернул.
— Знаю, — сказала она.
— Но мы справимся. Вместе.
Кай кивнул, и его сердце, скованное льдом, дрогнуло. Перекресток остался позади, и они двинули по дороге в никуда. Плач ангелов звенел в ушах Элары, но теперь Кай тоже его чуял — не ясно, но достаточно, чтобы идти. Система была рядом, ее тень давила, но впервые Кай не просто выживал. Он выбрал. И этот выбор был его песней.
Убежище Миры напоминало костер в бездне Города Осколков. Подземка, освещенная дрожащими свечами и самодельными лампами, пахла хлебом, травами и теплом человеческих тел. Стены, украшенные рваными тряпками со звездами, обещали надежду, а заваленный стол был покрыт картами, обрывками бумаги и кружками с холодным чаем. Воздух звенел от голосов, скрип печки сливался с этим гулом, и плач ангелов в голове Элары звучал, как призыв к битве. Здесь, под землей, где Система не могла их достать, они строили планы — не из оружия и крови, а из веры и любви.
Элара сидела у стола, голубой шарф болтался на плечах, пепельные волосы в небрежном узле. Ее серо-голубые глаза, еще хранящие боль с площади, теперь полыхали вдохновением. Она сжимала кулон-звезду, пальцы гладили его, как святыню, а шкатулка перед ней пела слабую мелодию, заполняя комнату. Кай торчал рядом, куртку скинул на стул, шрам на брови смягчился в теплом свете. Его серые глаза, обычно лед, были острыми, но с тенью сомнения. Выбор на перекрестке привязал его к Эларе, но он все еще дрался с привычкой видеть в мире только дерьмо.
Мира, с седыми патлами и улыбкой, что грела, как печка, стояла во главе. Рядом был Тарик, пацан с горящими глазами, чья книга стихов зажгла Элару, и Лина, та девчонка, спасенная стариком, чьи косички прыгали, пока она чертила на бумажке. Еще кучка — беженцы, мечтатели, выжившие — дополняли круг, их рожи были потрепанные, но живые.
— Мы не можем рубиться с Системой их методами, — начала Элара, голос чистый, как звон, но с силой.
— Стволы и кровь только качают их. Нам надо что-то, что врежет по сердцам. Напомнит людям, кто они.
Кай хмыкнул, скрестив руки, но без обычного яда.
— Сердца? — сказал он, губы скривились.
— Да в этом городе их выжгли напрочь. Система раздавила их в пыль.
Элара глянула на него, глаза полыхнули, но не злобой — верой.
— Не раздавила, — отрезала она.
— Спрятала. Мы видели — ты видел. Мира, Лина, старик. Люди хотят верить. Им нужен толчок.
Мира кивнула, руки сложила, как будто держала что-то хрупкое.
— Элара права, — сказала она, голос мягкий, но весомый.
— Система держит страхом, но страх слабее любви. Надо показать, что есть другой путь.
Тарик вскинул руку, рожа загорелась.
— Песня, — сказал он, ткнув в шкатулку.
— Та, что ты нашла. Она из прошлого, до раскола. Если мы закинем ее в эфир — не только тут, а по всему городу, — это будет сигнал. Песня веры.
Кай нахмурился, пальцы забарабанили по столу.
— Песня? — хмыкнул он, скептически, но с интересом.
— И как ты это провернешь? Система глушит все, а дроны размажут нас, если мы полезем на вышку.