Центральная площадь Города Осколков была как разодранная рана, кровоточащая светом и болью под черным, как смола, небом. Когда-то тут кипела жизнь — базар, смех, цветы, — а теперь бетон и сталь, колючка и ржавые баррикады. Фонари мигали ледяным светом, тени тянулись, как когти, а дроны, воя, резали воздух красными лучами. В центре торчал телецентр — громадина с покосившейся антенной, стеклянные стены отражали далекие пожары. Это был голос Системы, но сегодня он должен был стать голосом любви.
Элара стояла на крыше телецентра, голубой шарф трепыхался на ветру, пепельные волосы хлестали по роже. Ее серо-голубые глаза, полные горя за Миру и Тарика, полыхали верой, что жгла, как огонь. Плач ангелов в башке был не криком, а гимном. Она сжимала кулон-звезду, а перед ней, на краю крыши, пела шкатулка, ее мелодия рвала тьму. Сумка с записями «песни веры» валялась у ног, рядом — передатчик, что Кай и Лина врубили.
Плач ангелов бил в груди, но он был не ее — он был за всех, кто верил.
Кай торчал внизу, у входа, куртка в пыли и крови, шрам на брови чернел под фонарями.
Его серые глаза, острые, как ножи, шарили по патрульным, что окружали площадь, их стволы сверкали. Нож наготове, в кармане — последняя дымовая шашка, его козырь, чтобы дать Эларе время. Потери сделали из него не тень, а щит. Лина, в тени у лестницы, сжимала рисунок со звездой, рожа бледная, но глаза сияли, как у Миры, как у Тарика.
Площадь заполнялась людьми — не толпой, а ручейками из переулков. Те, кто поймал «песню веры», чьи сердца дрогнули. Мужики, бабы, старики, дети, рожи потрепанные, но глаза живые. Они несли знаки — звезды, цветы, «Любовь — ответ», нарисованные на рваных тряпках. Система учуяла, патрульные, под командой того же урода с железным значком, стягивали силы, дроны орали, громкоговорители ревели:
— Уходите! Вы нарушили протокол 15! Сопротивление недопустимо!
Элара вскинула голову, грудь сжало, но она шагнула к краю крыши, голос, усиленный передатчиком, хлынул над площадью, как гром.
— Люди Города Осколков! — заорала она, слова дрожали, но били.
— Вы не железки! Не тени! Вы — сердца, что любят! Система хочет, чтоб вы забыли, но я знаю — вы помните! Любовь — ответ! Пойте с нами, и мы перевернем этот мир!
Ее слова, подхваченные ветром, врезались в толпу, и люди запели — тихо, неуверенно, потом громче, их голоса слились с мелодией шкатулки, с «песней веры», что Кай врубил.
Плач ангелов стал их частью, и Элара чуяла, как ее эмпатия, как волна, хлынула в толпу, будила, связывала. Она пела, голос дрожал от слез, но был чистый, как свет, и толпа подхватила, их песня рвала площадь, заглушая сирены.
Кай, у входа, видел, как патрульные поперли, стволы вверх. Он швырнул шашку, дым рванул, закрывая телецентр.
— Держись! — крикнул он Лине, голос хриплый, но стальной.
— Не дам им пройти!
Он рванулся в бой, нож мелькал, как молния, отбрасывая патрульных. Их было до хрена, один врезал прикладом в плечо, Кай пошатнулся, кровь хлынула, но он, рыча, дрался.
— Элара, давай! — заорал он, голос прорвался сквозь ад.
— Пой, мать твою!
Элара, на крыше, видела, как Кай рвется, сердце сжало. Она зажмурилась, плач ангелов орал, но теперь он был силой. Она направила эмпатию, как луч, в толпу, в патрульных, в дроны, и пела, голос сливался с их голосами, с мелодией, с гитарой Кая из записи.
— Мы не ссыте! — крикнула она, слова гремели.
— Мы любим! Мы верим! И это круче ваших пушек!
Толпа ответила, песня рвала, и некоторые патрульные застыли, стволы вниз. Молодой солдат, что видел Тарика, стоял в центре, рожа мокрая от слез. Он швырнул автомат и запел, голос дрожал, но жил. Другие пошли за ним, оружие падало, звеня, как колокола.
Но командир не ломался. Он рванул к телецентру, пушка нацелена на Элару.
— Сдохнешь! — заорал он, голос полыхал злобой.
— Все вы!
Кай, учуяв, бросился наперерез, врезался в него, и они покатились по асфальту. Пистолет бабахнул, пуля ушла в небо, Кай прижал урода, нож у горла.
— Хватит, — прорычал он, глаза полыхали.
— Конец тебе.
Командир хрипел, но его глаза, полные яда, дрогнули, когда он услышал песню, что гремела везде. Толпа окружила, их голоса — море, заливающее площадь, и дроны, будто сдохли, валились, их красные глаза гасли.
Элара, на крыше, вскинула руки, голос рванул на пик, плач ангелов слился с ним, волна хлынула по городу. Она чуяла каждое сердце — тех, кто пел, кто плакал, кто боялся. И тут она увидела Вестника, в толпе, его глаза сияли гордостью.
— Ты сделала, — шепнул он, как ветер.