Черная Зона Города Осколков была адом, где даже воздух хотел тебя прикончить. Улицы, заваленные ржавым хламом и кусками бетона, воняли гнилью и кровью. Дома — покосившиеся, с пустыми глазницами окон — стояли, как мертвецы, готовые рухнуть на тебя в любой момент. Над головой жужжали дроны Системы, их красные огоньки мигали, будто глаза демонов. Здесь не выживали — здесь дрались за каждый глоток воздуха, каждый кусок дерьма, который можно было назвать едой.
Кай скользил по переулку, как призрак. Его куртка, черная, заношенная до дыр, но крепкая, делала его частью теней. Короткие волосы, мокрые от мелкого дождя, липли ко лбу, а серые глаза, острые, как лезвие, выхватывали все: трещину в стене, свежий след в грязи, тень, которая двигалась чуть быстрее, чем должна. Шрам на брови — подарок от старой драки — чуть зудел под дождем, напоминая, что доверять нельзя никому. Кай был машиной выживания, заточенной годами в этом аду. Он не чувствовал страха. Только холодную, ясную злость на мир, который давно сгнил.
Его задача была простой: забрать ящик с медикаментами из заброшенного склада на краю Черной Зоны. Система платила за такие дела жетонами и молчанием — единственной валютой, которую Кай уважал. В кармане лежал его нож — старый, с выщербленной рукоятью, не оружие Системы, а его собственное. Этот клинок знал его лучше, чем кто-либо. Он был с ним, когда Кай еще верил в чушь вроде надежды. Теперь он просто резал. Быстро и чисто.
Склад стоял на отшибе — гниющий остов, с выбитыми окнами и дверью, валяющейся в грязи. Изнутри тянуло сыростью и чем-то тошнотворно-сладким. Кай сжал челюсти. Этот запах означал проблемы. Он вытащил нож, щелчок лезвия разрезал тишину. Прижавшись к стене, он шагнул внутрь, его шаги были тише дыхания.
Темнота в складе была как смола, но Кай видел в ней, как зверь. Ящик — металлический, с логотипом Системы — стоял в углу. Но тишина была неправильной. Слишком плотной. Он замер, и тогда услышал — шорох, легкий, как скольжение змеи, за кучей хлама. Кто-то был здесь.
— Выходи, — его голос был как скрежет металла, низкий и холодный.
— Или я тебя вытащу. Будет больно.
Тишина, а потом из тени вывалился пацан — тощий, с глазами, как у загнанного зверя. В руках он сжимал ржавую трубу, будто она могла его спасти. Лет шестнадцать, грязные волосы, одежда — лохмотья. В Черной Зоне такие не жили долго.
— Не трогай ящик, — выдавил пацан, его голос дрожал, но в нем была злоба.
— Он наш.
Кай хмыкнул, и его губы искривила усмешка — острая, как его нож.
— Твой? — он шагнул ближе, лезвие блеснуло в тусклом свете.
— А жетоны у тебя есть, щенок? Или только эта хрень?
— Нам нужны лекарства, — пацан не отступал, хотя его руки тряслись.
— Моя сестра… она умрет без них.
— Все умирают, — отрезал Кай, его голос стал как удар хлыста.
— Брось трубу. Или я тебе руку сломаю.
Пацан замер, и этого хватило. Кай рванулся, как молния. Одним движением он выбил трубу, другим — прижал пацана к стене, приставив нож к его горлу. Лезвие коснулось кожи, холодное, как смерть. Пацан задыхался, его глаза блестели от страха и слез.
— Пожалуйста… — прохрипел он.
— Не убивай…
Кай смотрел на него, и в груди шевельнулось что-то — не жалость, он давно выжег ее из себя. Скорее, тень старой боли. Этот пацан был как он когда-то — глупый, веривший, что мир можно перехитрить. Кай убрал нож и пнул пацана к выходу.
— Вали, — рявкнул он.
— И не попадайся мне.
Пацан, спотыкаясь, исчез в темноте. Кай остался один. Он подошел к ящику, проверил — цел. Поднял его, чувствуя, как мышцы ноют под весом. Работа сделана. Еще один день в этом дерьмовом мире. Но когда он повернулся к выходу, его взгляд зацепился за что-то в углу — старая гитара, сломанная, с порванными струнами, валялась в пыли, как чья-то забытая душа. Кай замер. Когда-то он умел играть. Когда-то он думал, что музыка — это жизнь. Теперь он знал: музыка — это просто шум, который не заглушит криков.
Он сплюнул и вышел под дождь. Дроны жужжали над головой, их красные глаза следили за каждым его шагом. Кай был один. Всегда один. И ему это нравилось. Или он просто убедил себя, что так лучше
Рынок на нейтральной территории Города Осколков был как гнойник — шумный, вонючий, готовый лопнуть в любой момент. Здесь, на тонкой полоске между Серой и Черной Зонами, стены Системы отступали, но их тень душила все живое. Лотки из ржавого железа и гнилых досок гнулись под кучами дерьма: мутные яблоки, банки с бурдой, тряпки, которые выдавали за одежду. Воздух вонял потом, горелым маслом и страхом. Люди толкались, орали, торговались, но их глаза шарили по сторонам, выискивая патрульных или красные огоньки дронов, что гудели над крышами. Это было место, где зоны сталкивались лбами, но не мирились — место, где любая искра могла поджечь все к чертям.