Кай посмотрел на нее, и его ухмылка на миг пропала. Он кивнул, еле заметно.
— Кай, — бросил он.
— А теперь шевели зад. Надо дойти до моста до темноты.
Они двинулись дальше, обходя ржавые капканы и провода, натянутые мародерами. Элара старалась копировать Кая, хотя каждый шаг был как борьба. Один раз она зацепилась за корень, и Кай, без слов, подхватил ее за локоть, не дав рухнуть. Его рука была теплой, но он тут же отдернул ее, будто его током шарахнуло.
— Глаза разуй, — буркнул он, отвернувшись.
Элара кивнула, чувствуя, как что-то дрогнуло в груди. Это не была доброта, но это было… что-то. Впервые она увидела в нем не просто машину Системы, а человека, который, может, тоже задолбался от этого дерьма. Плач ангелов шептал, что она на верном пути, и она сжала кулон, чувствуя, как вера в ответ — тот, о котором говорил Вестник — растет.
Ничейный Пояс тянулся, как кишка, и тени сгущались. Вдалеке завыло — то ли зверь, то ли человек. Кай напрягся, рука легла на нож. Элара глянула на него, в ее глазах вспыхнула решимость. Они были чужими, но сейчас, в этом аду, их связывала одна цель — выжить. И, может, это был первый шаг к чему-то большему.
Глава 2. Гавань Среди Шторма: Рождение Надежды
Ничейный Пояс остался позади, но его вонь и тени все еще липли к Эларе и Каю, пока они пробирались через задворки Черной Зоны. Ночь накрыла Город Осколков, как черный саван, и только редкие звезды пробивали смог. Они укрылись в заброшенной школе — развалюхе, где стены, покрытые трещинами и зеленой дрянью, хранили запахи прошлого. Разбитые окна зияли, как пустые глазницы, а внутри воняло сыростью, пылью и чем-то теплым, как старые книги. Пол хрустел стеклом, а в углу валялись остатки парт, исписанные выцветшими матюками и именами. Это место было как застрявший в горле крик — память о мире, который сдох до их рождения.
Элара сидела на краю покореженной парты, ее голубой шарф болтался на шее, а пепельные волосы, растрепанные ветром, лезли в лицо. Она сжимала кулон-звезду, ее серо-голубые глаза блуждали по темным углам. Плач ангелов здесь был тише, но глубже, как низкий гул, что идет из самой земли. Ничейный Пояс выжал из нее все силы, но слова Вестника — о том, что Кай тоже ищет — жгли мозг. Она косилась на него, пытаясь разглядеть хоть что-то за его ледяной мордой. Кай стоял у стены, возился с ножом, его движения были как у машины — точные, без лишнего. Его куртка была в пыли, а шрам на брови казался черной трещиной в тусклом свете фонарика, что он кинул на пол.
— Ждем утра, — буркнул Кай, не глядя на нее. Его голос был грубым, но усталым, как ржавый болт.
— Мародеры ночью шустрые. А ты и так еле ползешь.
Элара скривилась, но заткнулась. Он был прав — ноги гудели, а сердце все еще лупило после того ада в Поясе. Она встала и подошла к шкафу — покосившемуся, с пустыми полками, кроме кучи желтой бумаги и какой-то коробки в углу. Элара потянулась к ней, пыль взлетела, как рой светлячков в луче фонарика.
— Это еще что? — Кай насторожился, но шагнул ближе, его голос был как рык.
Элара подняла коробку — деревянную, с резьбой, потемневшей от времени. Это была музыкальная шкатулка, старая, но целая, как чудо. Элара открыла крышку, и мелодия — слабая, дрожащая, но живая — поплыла по комнате. Это не было дерьмо Системы, не их марши, а что-то настоящее, как шепот сердца. Элара застыла, ее глаза заблестели. Плач ангелов смешался с мелодией, и на миг ей почудилось, что она слышит не боль, а свет.
— Это… — выдохнула она, ее голос дрожал.
— Это из прошлого. До стен, до этого всего.
Кай уставился на шкатулку, его лицо было как камень, но в серых глазах что-то мелькнуло — тень, которую он тут же задушил.
— Барахло, — бросил он, но тише, чем обычно.
— Закрой, пока не надыбали проблем.
Элара покачала головой, ее пальцы гладили резьбу, как что-то святое.
— Это не барахло, — сказала она, ее голос был твердым, несмотря на слезы в горле.
— Это память. Люди делали такое, потому что верили. В красоту, в любовь. Ты не слышишь?
Кай хмыкнул, но его ухмылка была вялой. Он отвернулся, будто хотел свалить, но его взгляд зацепился за бумаги. Он поднял одну — потрепанную тетрадь, исписанную аккуратным почерком. Элара заметила, как его пальцы замерли, и подошла.
— Что там? — спросила она, ее голос был мягким, но любопытным.
Кай молчал, его глаза бегали по строкам. Это был дневник, чьи-то записи из мира до раскола. Простые слова, но они били: о том, как люди собирались, пели, делились последним куском, несмотря на голод. Одна строчка резанула: «Мы пели песню веры, и она была как мост через тьму». Кай читал, и его лицо, всегда железное, дрогнуло — так, что Элара заметила.