— Чушь собачья, — сказал он наконец, но голос был хриплым, как будто застрял в горле.
— Пели, а потом сдохли. Песни — это для слабаков.
Элара посмотрела на него, ее глаза светились, несмотря на пыль и усталость.
— Может, и сдохли, — сказала она тихо.
— Но они жили. Это не чушь, Кай. Это то, что мы просрали.
Кай швырнул тетрадь на пол, но аккуратно, как будто боялся сломать. Он отвернулся, сжав челюсти так, что желваки заходили.
— Просрали, потому что были лохами, — сказал он, но без обычной злобы.
— Мир жрет лохов. Всегда.
Элара хотела ответить, но прикусила язык, заметив, как его рука, сжимающая нож, чуть дрожит. Она вспомнила Вестника, его слова о Кае. Эта шкатулка, этот дневник задели что-то в нем — что-то, что он зарыл под тонной цинизма. Она закрыла шкатулку, но мелодия все звенела в башке, как эхо другого мира.
— Мы не обязаны быть такими, как этот мир, — сказала она, ее голос был мягким, но как сталь.
— Мы можем помнить. И, может, вернуть что-то.
Кай не ответил. Он смотрел в темный угол, где свет не доставал. Его молчание было как стена, но в нем было что-то — не согласие, а трещина. Элара почувствовала, как плач ангелов затих, будто они тоже слышали эту мелодию. Она сунула шкатулку в сумку, решив сохранить ее, как талисман.
— Спать пора, — буркнул Кай, его голос был грубым, но без яда.
— Завтра будет нелегко.
Элара кивнула, устроившись на полу у парты. Она смотрела на Кая, который лег у стены, спиной к ней. Его поза была как у волка, готового рвать, но в ней была тоска, которую он никогда не покажет. Школа молчала, но ее стены шептали о прошлом, о песне веры, что когда-то держала людей вместе. Элара знала: эта ночь что-то сломала в них обоих, хоть Кай и будет это отрицать до последнего.
Рассвет в Городе Осколков был холодным, как лезвие ножа. Тонкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь смог, отражались от ржавых стен и колючей проволоки, но не приносили тепла. Улицы Черной Зоны, где Элара и Кай вышли из заброшенной школы, были пустынны, но эта пустота была живой, настороженной. Обломки асфальта хрустели под ногами, а в воздухе висел запах гари и озона, как будто Система дышала им в затылок. Над головой гудели дроны, их красные глаза мигали чаще, чем обычно, а далекий вой сирен напоминал о том, что город никогда не спит — он следит.
Элара шагала рядом с Каем, ее голубой шарф был замотан вокруг шеи, а пепельные волосы, влажные от утренней росы, липли к лицу. Музыкальная шкатулка, спрятанная в ее сумке, казалась тяжелее, чем была, как напоминание о прошлом, которое они нашли. Плач ангелов звучал тише, но тревожнее, словно предупреждал о чем-то. Элара бросала взгляды на Кая, пытаясь понять, что изменилось после той ночи. Его лицо, с резкими скулами и шрамом на брови, было как всегда непроницаемым, но в его серых глазах мелькала тень задумчивости, которой раньше не было. Он шел быстро, его темная куртка сливалась с тенями, а рука то и дело касалась ножа в кармане.
— Надо двигаться к Серой Зоне, — сказал Кай, его голос был низким, с хрипотцой, но в нем чувствовалась напряженность.
— Система усилила патрули после рынка. Если нас поймают здесь, вопросов не будет — только клетка.
Элара кивнула, но ее сердце сжалось.
— Они знают о нас? — спросила она, ее голос был тихим, но в нем звенела тревога.
— О том, что мы… вместе?
Кай бросил на нее короткий взгляд, его губы искривились в едва заметной усмешке.
— Вместе? — переспросил он, и в его тоне мелькнул сарказм.
— Не обольщайся, святоша. Система не знает, но чует. Ты торчишь на рынке, я таскаюсь с тобой через Пояс. Это не по протоколу. А Система не любит, когда кто-то выбивается.
Элара сжала кулон-звезду, ее пальцы дрожали. Она вспомнила слова Вестника — о том, что они с Каем найдут ответ. Но теперь, под взглядом дронов и в тени стен, этот ответ казался далеким, как звезды.
— Тогда почему ты не ушел? — спросила она, ее глаза вспыхнули.
— Ты мог бы бросить меня. Почему остался?
Кай остановился, его взгляд стал острым, как лезвие.
— Потому что я не дурак, — сказал он холодно.
— Вдвоем больше шансов. Но не строй иллюзий, Элара. Я не твой герой.
Она хотела ответить, но внезапный гул над головой заставил их замереть. Дрон — не разведчик, а боевой, с черным корпусом и мигающими синими огнями — завис над улицей. Его механический голос, жесткий и безжизненный, разрезал тишину: