Кай сидел у стены, его куртка сливалась с темнотой, а нож лежал на колене, готовый резать. Его рожа, с острыми скулами и шрамом, была как бетон, но серые глаза, обычно ледяные, выдавали бурю. Шкатулка, дневник, слова Элары, угроза Системы — все это било по его броне, как кувалда, и он ненавидел это дерьмо. Он был машиной, заточенной на выживание, но теперь что-то старое, зарытое глубоко, шевелилось, как тлеющий уголь. Элара спала в углу, свернувшись под своим шарфом, ее дыхание было тихим, но живым. Кай глянул на нее, и его пальцы сжались, вспоминая, как она кинулась его прикрывать перед патрулем. Дура. Но… настоящая.
Резкий стук наверху разорвал тишину. Кай рванулся на ноги, нож в руке, тело как струна. Элара вскочила, ее глаза округлились от страха.
— Что за хрень? — шепнула она, прижимая сумку со шкатулкой.
— Заткнись, — рыкнул Кай, его голос был как скрежет.
— Сиди.
Он скользнул к лестнице, шаги бесшумные, но сердце лупило, как бешеное. Наверху, у входа, орали — грубые голоса патрульных, с металлическим привкусом. Но был еще один — слабый, детский, дрожащий. Кай прижался к стене, выглянул через щель.
Под фонарем стоял патрульный — здоровый, в черной форме, автомат наперевес. Перед ним, на коленях, была девчонка, лет десять, с грязными косичками и рваной курткой. Она сжимала кусок хлеба, как будто это был бриллиант.
— Воровство — нарушение протокола 12, — сказал патрульный, его голос был как ржавый болт.
— Назовись.
Девчонка всхлипнула, слезы текли по грязным щекам.
— Лина… — выдавила она.
— Это не крала… это мое…
Патрульный вскинул автомат, и Кай почувствовал, как кровь застыла. Он знал этот протокол. В Черной Зоне воров не судят — их мочат. Его рука сжала нож, но он не шевельнулся. Не его заваруха. Не его дело. Мир жрет слабых, всегда жрал. Но что-то — может, Эларин плач, может, та чертова шкатулка — держало его взгляд.
И тут из тени вылез старик — тощий, сгорбленный, с рожей, как потрескавшаяся глина.
Его шмотки были лохмотьями, но он поднял руки, безоружный, и встал между девчонкой и стволом.
— Она со мной, — сказал старик, его голос дрожал, но был как кремень.
— Хлеб мой. Я дал. Не троньте ребенка.
Патрульный прищурился, сканер мигнул.
— Назовись, — рявкнул он.
— Ложь — нарушение.
— Я никто, — сказал старик, и в его глазах полыхнула искра.
— Но я не дам вам забрать ее. Мочите меня, но дайте ей свалить.
Кай смотрел, и его горло сжало, как тисками. Он знал, что сейчас старика размажут. Система не щадит тех, кто лезет поперек. Но патрульный, мать его, опустил ствол.
— Вали, — сказал он, холодно, но без злобы.
— Оба. И не попадайтесь.
Старик кивнул, подхватил девчонку, и они слиняли в переулок, их шаги затихли.
Патрульный ушел, а Кай стоял, как вкопанный, нож в руке, пальцы дрожали. Этот старик был слабак, он должен был сдохнуть. Но он встал. И патрульный — машина Системы — отступил. Это не лезло в башку Кая, в его мир, где сильные жрут, а слабые дохнут.
Он спустился в подвал, где Элара ждала, ее глаза были полны вопросов.
— Что там было? — спросила она, ее голос был мягким, но цепким.
Кай рухнул у стены, взгляд пустой, но внутри рвало на куски.
— Ничего, — буркнул он, но голос был хриплым.
— Соплячка. И старик.
Элара подвинулась, ее рука легла на его плечо, но он не скинул.
— Расскажи, — сказала она тихо.
— Я вижу, тебя это разнесло.
Кай сжал челюсти, нож в руке задрожал. Он не хотел трепаться. Не хотел лезть в это дерьмо. Но старик, вставший за девчонку, и мелодия той шкатулки, что жгла мозг, не отпускали.
— Старик… — выдавил он, голос как шепот.
— Он был никто. Но встал против ствола. За какую-то девчонку. И… патрульный их отпустил. Просто так.
Элара смотрела, ее глаза светились, как звезды.
— Это не просто так, — сказала она.
— Это вера, Кай. Вера в то, что есть что-то больше, чем это дерьмо.
Кай отвернулся, грудь сжало. Он вспомнил свою «музыку души» — гитару, что он когда-то терзал, мелодии, что делали его живым. Он задушил это, потому что мир не терпит слабаков. Но теперь, после старика, после Элары, после той сраной шкатулки, он не был уверен. Может, слабость — это не смерть. Может, это жизнь.