Дисклеймер
Здравствуй, дорогой читатель.
Спасибо, что выбрал мою книгу. Это мое второе произведение.
Предупреждаю честно:
Это — темный роман. Мафия. Современность. Боль. Власть. Любовь, рожденная в тени.
Вся книга — плод художественного воображения. Все персонажи, события, локации, кланы, диалоги и конфликты вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, городами или историческими событиями случайны.
Книга не пропагандирует насилие, преступность или ненависть.
Книга предназначена исключительно для читателей старше 18 лет.
В ней присутствуют:
— сцены физического и психологического насилия,
— описания пыток, похищений, убийств и самоубийств,
— ненормативная лексика, соответствующая характерам и обстановке,
— сцены сексуального характера (18+).
Если подобный контент может причинить вам душевный дискомфорт — пожалуйста, отложите эту книгу.
Если же вы готовы пройти сквозь тьму, то вперед за мной.
От Автора
У нас нет запасной жизни и любви — я считаю, это так.
В жизни каждого встречается свой человек, которому ты отдашь свое сердце, душу, разум и любовь.
Сердце и любовь — это два разных чувства, которые объединяются, чтобы дать вам знак.
Сердце — это стук, а любовь — это именно то, что заставляет ваше сердце биться.
Любовь — это то самое чувство и происшествие, которое дано испытать по-настоящему лишь раз, только один раз и навсегда.
Лишь раз...
Ваше сердце содрогается ради того самого человека…
Это правда…
Не веришь?
Тогда прочти этот роман…
Пролог
Пролог
Меня зовут Сафина Боцарис.
Раньше это имя значило что-то простое: дочь грузинского врача, младшая сестра будущего наследника клиники, девочка с мечтой писать книги. Теперь оно означает другое. Но обо всём по порядку.
Мы приехали в Екатеринбург до моего рождения — родители, Арчили и Силена, решили, что Россия даст их детям больше, чем Тбилиси. У них была мечта: своя клиника. Они её построили. Кирпич за кирпичом, ночь за ночью дежурств, слезу за слезой уставших глаз. К тому времени, как мне стукнуло десять, клиника стала легендой города. А мой брат Давид — её будущим.
Его отправили учиться за Границу. Я стояла у окна, когда машина увозила его в аэропорт, и думала: он вернётся героем. Десять лет спустя мой брат вернулся — в белом халате, с дипломом и холодом в глазах, который я тогда не поняла. Холодом человека, который уже видел слишком много.
А потом исчез отец.
Не уехал. Не задержался на работе. Исчез — как будто земля разверзлась под его ногами и проглотила без остатка. Три дня мы звонили, искали, молились. На четвёртый — звонок из лесничества.
Подвешенное состояние, — сказал мужчина на другом конце провода. Слова, которые убили тогда каждого из нас.
Я не поверила.
Не тогда.
Не потом.
Не сейчас.
Мать сломалась тише всех. Без криков. Без слёз. Просто легла в постель и перестала вставать. Через месяц её увезли в психиатрическую больницу. Полгода она не узнавала собственного отражения в зеркале. Я навещала её каждую неделю. Держала за руку. Говорила с ней, но она не отвечала. Но в её глазах, мёртвых и пустых, иногда мелькала искра. Надежда. Или безумие. Я до сих пор не знаю разницы.
Мне было восемнадцать, когда я поступила на два факультета сразу: журналистика и юриспруденция. Ускоренная программа. Люди спрашивали: «Зачем так мучить себя?».
Я не отвечала. Они не понимали: я не мучила себя. Я ковала оружие.
Первый год был адом. Изучение лекций до рассвета, кофе вместо сна. Но на втором курсе началась практика — и всё изменилось.
Я вышла на тех, кто был на месте преступления в тот день. Фотографы-любители, которые запечатлели то, что полиция «не заметила». Шесть тел. Шесть «самоубийств». Шесть семей, разрушенных одним и тем же почерком.
В морге, среди запаха формалина и тишины, я увидела правду.
У всех — гематомы на животе и груди. Следы ударов. Следы пыток. Но в официальных заключениях — ни слова. Только: «повешение, признаки борьбы отсутствуют».
А ещё — ножевые раны. Не на горле. Не на сердце. На пятках одного. На кистях другого. На грудной клетке моего отца — глубокий, точный удар под рёбра. Туда, где больно, но не смертельно. Где человек чувствует, как умирает.
Это был не суицид. Это был целый ритуал.