Чего мы оба желаем.
Ее тело, прижатое к моему, заполняет все пустоты — физические и эмоциональные. Я все глубже и глубже погружаюсь в кроличью нору и понимаю, что уже прошел точку невозврата.
Дождь продолжает хлестать вокруг нас, но мы не можем сдвинуться с места. Под дождем мы оба возрождаемся.
Я срываю с нее одежду, пока она не остается голой, и, не разрывая поцелуя, вхожу в нее, обрекая нас обоих на этот блаженный ад. Она выгибает спину, ложась на капот, и широко раскидывает руки, чтобы удержаться, когда я начинаю жестко трахать ее.
Обхватив ее бедра, я придвигаю ее к себе и трахаю со страстью и любовью, ибо люблю ее. Я люблю эту сильную, храбрую женщину и готов убить ради нее.
Она касается моей щеки, заглядывая мне в глаза, своим молчаливым прикосновением показывая, что понимает меня; что она тоже чувствует войну, бушующую за моими глазами. Вот они мы — против всего мира, и любой, кто встанет на нашем пути, заплатит за это кровью и слезами.
Я нежно обхватываю пальцами ее горло, уговаривая ее выгнуть шею, чтобы она взглянула на красивую картинку дождя и отблесков фар на этом заброшенном поле.
Она обхватывает ногой мою талию, раскрываясь передо мной, отчего мое сердце переполняется счастьем от того, что она доверяет мне после всего, что ей пришлось пережить. Я жестко трахаю ее. Тело Дарси движется верх и вниз по инерции. Я хочу поглотить каждый дюйм ее тела, но сейчас мне нужно кончить.
Протянув руку вниз, я провожу пальцем по клитору Дарси и наблюдаю, как ее рот то открывается, то закрывается от удовольствия, а затем ее гортанный крик наполняет ночной воздух. В ту секунду, когда девушка кончает, я притягиваю ее к себе и трахаю с такой силой, что наши тела становятся единым целым.
Когда последняя дрожь сотрясает ее, я выхожу из нее и с удовлетворенным стоном кончаю ей на живот.
Я наклоняюсь, прижимаясь губами к изгибу девичьей шеи. Ее учащенный пульс бьется о мой рот, и я, руководствуясь инстинктом, прикусываю и всасываю в рот ее мокрую от дождя плоть.
— Что стряслось? — вопрошает запыхавшаяся Дарси, когда я натягиваю джинсы.
Не существует слов, которыми можно описать случившиеся.
Вместо этого я делаю единственное, на что сейчас способен — опускаюсь на колени, отдавая ей всего себя.
Дождь искажает ее очертания, как в комиксах. Я концентрируюсь на ее глазах и молю, чтобы она не делала того, что каждый проклятый кретин делал со мной всю мою жизнь.
Когда она соскальзывает с капота, чтобы тоже опуститься на колени, я понимаю, что она этого не сделает.
Она прижимает ладонь к моему сердце, что неистово бьется, поняв меня без слов.
— Я не брошу тебя. Обещаю.
И вот так мой мир поворачивается вокруг своей оси и находит свой географический север.
— Другой парень, который причинил тебе боль. Блейк? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.
Дарси отворачивается, но я беру ее за подбородок и аккуратно призываю посмотреть на меня. Я хочу, чтобы она видела, что я поддерживаю ее.
В конце концов, она кивает.
Я читаю ее бездумное выражение лица, зная то, что сделал с ней этот утырок, было просто немыслимым. Я провожу пальцем по ее устам, ловя капли дождя, оседающие на ее розовом ротике.
— Я знаю, где он находится.
Ее глаза округляются, и она смело расправляет плечи. Настала пора.
— Показывай.
СЕМНАДЦАТЬ
УВ В СЛЕД ВТОРНИК
Мы идем по промозглому сырому переулку в сторону клуба.
На узкой двери прикреплена табличка со словом «ГРЕХ», название подпольного клуба, в котором Блейк завсегдатай. Он частенько таскает с собой спички с логотипом клуба на коробке. На двери болтается тяжелый молоток в виде льва с открытой пастью, пялящегося зоркими глазами.
— Три стука, затем трехсекундная пауза, потом еще один стук, и дверь откроется, — непринужденно инструктирует меня Рэв. Он прикуривает сигарету, прислонившись к стене.
Все еще удивляюсь, откуда ему все известно, но отложим-ка этот разговор на потом. На мне облегающее черное платье, которое сдавливает грудную клетку и зашнуровывается сзади, а на лице — бархатная маска с золотой вышивкой у глаз, — таков дресс-код сегодняшнего вечера.
Глаза Рэва скрыты кожаной маской. Его черные волосы зачесаны назад. Он одет в белую накрахмаленную рубашку, чопорный воротничок облегает его свежевыбритую шею, а широкие плечи укрыты черным плащом. Шмотки скрывают его раны, хотя мне известно, что те, которые невидимы глазу, болят сильнее всего.