Удовлетворение, отразившееся на лице царя Алексея при словах «единство» и «верность», исчезло, как только Теймураз произнес «равенство», но в ответ сказал лишь:
— Ираклию говорил и тебе повторю — согласен я на породнение, дело теперь за Ираклием самим.
— Не тороплюсь я, дедушка, обзаводиться семейством.
— Коль ты не торопишься, я тороплюсь, да и отчизна твоя торопится, сынок.
— И более того скажу. Дочь у меня, царевна Софья, — улыбнулся, продолжая свою мысль, царь Алексей. — Правда, старше она Ираклия, однако то в делах таких важности не представляет. Да и царица Мария, супруга моя, не против свадьбы.
Теймураз выразительно глянул на внука, но Ираклий отвел глаза.
— Годов на десять Софья старше, однако сие ему на пользу: уму-разуму научит да ублажать будет в страхе, чтоб не сбежал молодой супруг, — снова озарился благосклонной улыбкой царь. — А он и пошалить иной раз может, как то заведено на вашем Востоке, никто ему препятствовать не станет.
Ираклий понурил голову. Теймураза же занозой кольнули слова «уму-разуму научит».
— У нас не принято, чтоб царица уму-разуму учила царя. Не думаю, чтоб и у вас было то принято.
— Нет, и у нас не принято. К слову пришлось. Жена да убоится мужа своего… А потому муж время от времени и поколотить ее должен, — засмеялся государь.
— Колотить, конечно, не дело. Совет же разумный владыка приемлет не только от царицы, а и от чужака. И об измене мысль не должна прокрасться в сердце любящего мужа, — твердо произнес Теймураз, а сам вспомнил вдруг Джаханбан-бегум, подумал: «Где она сейчас?» Потом заботливо обратился к внуку: — Ты что скажешь, сынок? Что удерживает тебя?
Ираклий еще ниже опустил голову, не стал переводить вопрос деда. Царь Алексей, как бы поняв слова Теймураза, сам попытался ответить на них:
— Верно и то, что Софья своевольна, упряма да норовиста, однако ж при тебе лишнего не позволит.
Ираклий и эти слова не стал переводить и смиренно обратился к государю:
— Родителю своему ничего не скажу, а тебе, великий государь, осмелюсь молвить… Софья к стрельцам похаживает втайне…
— Знаю… Не она, а стрельцы к ней похаживают.
— Возразить осмелюсь, великий государь. И сама она похаживает к ним, — упрямо, с детской почти обидой ответил Ираклий, не понимая, что ранит сердце своему покровителю.
— Ты-?? откуда ведаешь про то? — сурово спросил государь.
— Ведаю… Недавно, когда отправил ты нас, молодых, в Коломенское, велела стрельцам привести цыган в палаты. Пели да плясали…
— Что в том дурного?
— В том ничего, да вот после выдворила всех, а одного цыгана оставила у себя до утра… Видного такого.
А наутро одарила лучшим скакуном из коломенских конюшен.
— Которым? — будто молнией пронзили государя слова о скакуне.
— Жеребцом тем, что в дар прислал вам татарский хан минувшим летом.
Царь всполошенно сорвался с места, зашагал по палате, так же внезапно остановился и сурово подступился к Ираклию:
— Федор ведает про то? — спросил он о сыне.
— Ведает, но что из того, Софью-то он побаивается.
— Пошто не дал знать до сих пор?
— Про что?
— Про жеребца!
Простодушная улыбка мелькнула на лице Ираклия:
— Тяжко было мне про Софью слово молвить.
— Ты бы про жеребца дал знать, а уж потом я и до Софьи бы добрался! Я ей покажу! Сей же ночью переворошу все покои, с постели подниму!
— Воля твоя, великий государь.
Царь не стал больше задерживаться. Внезапно вспыхнувший гнев столь же внезапно покинул царя, он ласково потрепал Ираклия по плечу и сказал смеясь:
— Передай родителю своему, что коль внук его отвергает дочь мою старшую, то пусть погодит немного, может, и объявится у меня другая.
Пожелал обоим покойной ночи и скорым шагом вышел в коридор, где стояли в ожидании замершие слуги, чтобы сопроводить царя в спальные покои.
Как только царь Алексей покинул палаты и стих шум шагов его слуг, Теймураз облачился в шубу и вышел вместе с Ираклием во двор подышать.
Некоторое время они молча шли нога в ногу.
Леденящий ветер все завывал в верхушках сосен, отдаваясь понизу тем слаженным гулом, что услышишь разве только на русской земле с ее взметнувшимися ввысь сосняками. И впрямь величествен зимний гул тех сосен, и нет во всем свете голосов звучнее его… Снежное серебро слегка поскрипывает под ногами, а в душу умиротворяюще проникает тот гул, освобождая ее от скорбей и печалей. Именно это легкое, чуткое покачивание, это величественное дыхание исполинских существ и творит ту неповторимую гармонию на земле Руси, которая озаряет душу вечным светом жизни.