А как же мать? Сыновья?.. О горе, горе мое неизлечимое, беда неминуемая!»
Подул северный ветер, разбился о стены крепости, засвистел в узких бойницах и далеким шорохом принес с собой песню из лагеря, разбитого у подножия крепости Схвило. Между порывами ветра особенно явственной становилась тишина, прочно царящая в башнях этой древней крепости, воздвигнутой на крутом ответвлении Кавказа. «Эту песню любит Леван… Может… Нет, я должен усмирить Аббаса… хотя бы на время. Мне нужны пушки, тогда я смогу достойно встретить его разительным громом выстрелов, как только он ступит на нашу землю… А прийти — он непременно придет. Один грузин стоит десяти, нет, двадцати кизилбашей… Но и одного к двадцати нет у тебя, Теймураз! Ох, беда! Кто проклял тебя, Теймураз? Уж не сам ли господь бог?.. Да если бы он был, разве отягчал бы землю злодей шах Аббас?!»
Снова порыв ветра донес знакомую песню. Пели кахетинцы, лилась песня, как неторопливая, полноводная река Алазани…
«Картлийцы все-таки ревниво относятся к преобладанию в моей свите кахетинцев… А единую Грузию лишь тогда удастся создать, когда Кахети и Картли и вся Имерети, станут единым целым, утихнут распри, исчезнет из обихода „мое — твое“…»
В дверь осторожно постучали.
Царь позволил войти. На пороге появился Нотам Амилахори.
— Георгий-моурави пожаловал, государь!
— Какой моурави? — с деланным недоумением спросил Теймураз.
Амилахори понял смысл вопроса, а потому не замедлил поправить невольную оплошность:
— Георгий Саакадзе просит разрешения принять его.
— Что ему понадобилось?
— Не знаю, он непривычен к расспросам и умыслы свои заранее не открывает.
— Так приучи его, спроси, что угодно?
Амилахори вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Теймураз был обижен на Саакадзе за его своеволие. Направляясь в Тбилиси, он Ждал, что Саакадзе выедет ему навстречу — ведь он сам был первым сторонником воцарения Теймураза в Картли; но моурави обманул царские надежды, на встречу не явился. Не появился он и в Мухрани, когда Теймураз гостил у Кайхосро Мухран-батони. Царь слышал также, будто Саакадзе обещал Кайхосро титул первого человека при дворе единой Грузии, однако достойным престола его не считал. После Марабдинской битвы Саакадзе задумал посадить на картлийский престол сына имеретинского царя Георгия — Александра, предполагая таким образом объединить Картли и Имерети… А затем к ним прибавить и Кахети. Теймураза изгнать… Левана и Александра можно было в счет не брать, а Датуна был еще мал.
И то донесли царю, будто Саакадзе сказал: Теймураз пусть стихи пишет, а я займусь объединением страны, на престол же единой Грузии посажу того, кто будет опираться на мою десницу и разум.
Знал царь и о том, что между Зурабом Эристави и Георгием Саакадзе черная кошка пробежала.
…Возвратившийся Амилахори на сей раз вошел без стука.
В душе царю не понравилась его фамильярность, но он промолчал.
— Он говорит, что хочет видеть царя.
— Он сказал «царя»?
— Да, именно так и сказал, государь.
— Тогда передай ему, что Теймураз пишет стихи, как закончит, сам его позовет.
— Он обидится, государь, — явно смущаясь, заметил Амилахори. — Лучше совсем отказать в приеме, чем эти слова передавать.
— У вас тут хороший родник, чистый, холодный. Как зовется?
— Джанаура.
— Вот пусть выпьет водицы из Джанауры, и обида вмиг пройдет. А что лучше — об этом позволь мне самому судить, мой Йотам. Вот так!
Обескураженный Амилахори еще осторожнее, чем в прошлый раз, закрыл за собой дверь. Резкость царя была ему неприятна, но не унижение Саакадзе его давило, нет, это, наоборот, даже несколько тешило его задетое самолюбие. Тон последних слов царя задел его. «Мой Йотам» же сразу рассеял легкую обиду, ибо Теймураз, замечавший все, простил ему давешнюю оплошность, когда он осмелился войти без стука.
…Георгия Саакадзе царь принял лишь на следующий день. Встретил холодно, хотя Саакадзе и поцеловал полу царской чохи. Чаша житейских весов на сей раз явно и уверенно клонилась в сторону Теймураза.
Некоторое время оба молчали.
Молчание нарушил Теймураз:
— Что прикажешь нам, картлийский моурави? — Царь с особым нажимом произнес последнее слово.
— Приказывать мне не к лицу, и картлийским моурави меня никто не назначал.
— Но ты ведь был им при царе Луарсабе!