Он не паниковал. Не суетился. Просто разделял внимание, как опытный фехтовальщик парирует две атаки одновременно. Одной рукой — чаще левой — он противостоял волчице. Пальцы едва заметно двигались, плетя мгновенные заклинания земли и воздуха.
Другой рукой — правой, более быстрой и точной — парировал мои отчаянные попытки сблизиться. Огненное копье, выпущенное почти без замаха, с легким движением запястья, впивалось в землю в сантиметрах от моей пятки, оставляя после себя не яму, а аккуратную дымящуюся, оплавленную до стекла черную точку.
Но мы держались. Вдвоем. Давление, которое еще минуту назад должно было раздавить меня одного, теперь распределилось. Все еще чудовищное, но не такое сокрушительное.
Когда Топтыгин на долю секунды сосредотачивался на мне, чтобы отбросить очередным сгустком воздуха, волчица использовала этот миг, чтобы вломиться в его периметр, сократив расстояние вдвое, заставляя отступать на шаг или резко менять позицию в воздухе легким толчком ног.
Когда он обрушивал всю ярость на нее, выпуская веер огненных игл или пытаясь сжать в ловушке из сдвигающихся каменных плит, я мог перевести дух, найти новый угол для атаки, проскользнуть в брешь между заклинаниями, которые видел благодаря зрению Духа.
Вот только это была не победа, а лишь отсрочка. Когда у меня иссякнет сила Сферы, все будет кончено.
Глава 4
Волчица получила первый серьезный ожог. Топтыгин, явно раздраженный ее настойчивостью и живучестью, сменил тактику. Вместо копья выпустил из раскрытой ладони веер из сотен мелких, раскаленных до ослепительной белизны искр.
Они разлетелись широким облаком, от которого почти невозможно было увернуться. Она попыталась — отпрыгнула назад, пригнула голову. Но ее размеры работали против нее.
Десятки этих адских игл впились в черный лоснящийся бок и загривок. Пахнуло паленой шерстью, кожей и чем-то сладковато-горьким. Волчица взвыла — не высокий визг боли, а низкий, горловой рев чистой ярости, — и отпрыгнула дальше, тряхнув массивной головой, сбрасывая с шерсти тлеющие угольки.
Ее алая аура, которую я видел внутренним взором, на мгновение вспыхнула еще ярче, сгустилась вокруг мест попаданий, будто пытаясь подавить инородную энергию.
Пока рука мага была еще вытянута в сторону волчицы, а взгляд следил за отскоком огромного зверя, я оттолкнулся ногами от обугленной, потрескавшейся земли так, что корка подо мной хрустнула и развалилась, и рванул вперед коротким, все решающим рывком.
Топтыгин повернул голову. Его взгляд встретился с моим. Он начал отводить левую руку и пальцы уже складывались в знакомую щепоть, чтобы создать барьер из воздуха или вырвать из земли новый шип прямо у меня на пути.
Но я был уже слишком близко. Его правая рука была все еще занята — он удерживал ее полусогнутой, направленной в сторону волчицы.
Левая не успевала.
Я не целился куда-то конкретно. Просто ткнул кортиком вперед изо всех сил — в сторону груди, туда, где под роскошным алым сукном мундира с вышитым медведем должно было биться сердце.
Клинок встретил сопротивление. Не кожу, не мышцы и даже не скрытый доспех. Плотный, невидимый глазу слой сжатой энергии. Барьер Духа, который Маг такого уровня, видимо, поддерживал вокруг себя постоянно, как вторую кожу.
Кортик замер, упершись в преграду. Я вложил в удар всю свою волю, все отчаяние, всю накопленную за годы унижений злость. Рукоять впилась в ладонь. Металл клинка скрипел, прогибаясь дугой под страшным давлением.
И проскользнул.
Острие кортика рвануло вперед на эти последние миллиметры и чиркнуло по плотному алому сукну мундира. Раздался резкий звук рвущейся ткани, похожий на треск ветки.
Не глубокая рана. Не смертельная. Даже не серьезная. Проще говоря — царапина. Но это было попадание. Его ранил деревенский парнишка, сирота, с куском простого железа в руках.
Все замерло на долю секунды. Даже волчица, уже готовившаяся к новому броску, приостановилась. Ее могучая грудь замерла в полувдохе из-за внезапного изменения в атмосфере — не в магии, а в эмоциях.
Потом Топтыгин медленно, очень медленно опустил взгляд на маленький аккуратный разрез на своей безупречной форме. На расходящиеся в стороны края алого сукна, обнажающие кожу.
Его лицо вновь исказилось. Не болью. Даже не злостью.
Это была чистая, леденящая ярость оскорбленного до глубины души величия. Его глаза загорелись изнутри багровым, больным светом. В них не осталось ничего человеческого.