— ТВАРЬ! — голос прорвался не криком, а каким-то низким животным рычанием, от которого задрожал раскаленный воздух.
От его тела волной хлынула температура. Не огонь еще, но сама атмосфера вокруг мага вздыбилась маревом. Воздух заплясал, искажая очертания.
Обугленная трава и мелкий хворост у его сапог вспыхнули сами по себе, без видимого пламени, мгновенно превратившись в пепел. Я отскочил назад как можно дальше, чувствуя, как кожа на груди, животе и спине краснеет, покрывается мелкими волдырями. Было ощущение, будто меня окунули в кипяток.
Но это была демонстрация. Излияние ярости такой силы, что она начала материализовываться, требовать выхода уже не в сложных комбинациях стихий, а в концентрированном, тотальном разрушении.
Топтыгин медленно, со зловещим достоинством поднял обе руки перед собой. Багровое сияние, что клубилось вокруг него как туман, вдруг сгустилось, перестало быть просто аурой.
Из пламени, что вырвалось и сконцентрировалось у его ладоней, начали формироваться сложные формы. В его левой руке пламя сгустилось, вытянулось, сформировав плавный изгиб и тетиву — светящийся изнутри адским светом лук, размером почти с него самого.
В правой руке, между пальцев из ничего плавно материализовалась длинная, тонкая, идеально прямая стрела. Ее жесткое, раскаленное добела острие было направлено теперь прямо на меня.
Пока все это материализовывалось, я отбежал еще дальше, но вряд ли это поможет.
Температура в радиусе десяти метров подскочила еще выше, воздух стал густым и обжигающим. Даже волчица отступила на шаг. Ее черная густая шерсть начала дымиться, и она издала низкое, предупреждающее ворчание.
Ее взгляд метнулся от Топтыгина ко мне, и в нем я впервые за весь бой увидел не ярость и не азарт охоты, а беспокойство и хищную оценку новой, качественно возросшей угрозы.
Топтыгин не стал ждать. Он просто разжал пальцы, и тетива багрового лука распрямилась с резким, сухим щелчком.
Стрела сорвалась беззвучно для уха, но с коротким зловещим шипением. Она летела идеально ровной смертельной линией, воздух дрожал густым, волнующимся маревом, а обугленная земля под ней вспыхивала узкой, тлеющей полосой.
Уворачиваться было бесполезно. Я это понял сразу. Она могла изменить курс по желанию стрелка, как те его первые шары.
Блокировать? Она прошила бы меня насквозь, как раскаленный нож сливочное масло, не встретив сопротивления. Сила Сферы не спасла бы — ее не хватало даже на то, чтобы замедлить эту штуку.
Я начал бежать назад и наткнулся пяткой на скрюченный, почерневший корень, торчащий из земли. Споткнулся. Всего на долю секунды тело потеряло равновесие, отклонилось в сторону, и я замер в этой открытой, беспомощной позе: одна нога отставлена, руки для баланса раскинуты, живот и грудь обращены прямо на летящую смерть.
Топтыгин увидел это. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в оскале, лишенном всякой человечности — только оскал хищника, который вот-вот схватит добычу.
Его пальцы на мгновение сомкнулись в новый жест, и из того же лука, еще не успевшего рассыпаться, вырвалась вторая, такая же багровая стрела. Она помчалась вслед за первой, но под другим, слегка измененным углом.
Маг перекрывал мне наиболее вероятный путь отхода вправо, если бы каким-то чудом я успел увернуться от первой. Расчет был безошибочным и беспощадным.
Первая стрела была уже настолько близко, что жар от нее, сухой и выжигающий, опалил мне лицо, выжег ресницы, заставил слезиться и без того покрасневшие глаза. Я видел, как ее раскаленное до белого каления острие заполняет все поле зрения.
И тогда между мной и этим сгустком багрового огня встала стена. Не из камня или воздуха — из черной шерсти.
Волчица рванулась ко мне с такой запредельной скоростью, что ее уже обожженный, покрытый струпьями и тлеющей шерстью бок оставил в воздухе кроваво-дымный туман. Она встала на пути стрелы, подставив под удар бок, куда в прошлом ее уже ранили.
Не было громкого, сочного удара. Был глухой, отвратительно влажный звук. Волчица взвыла.
Звук был сдавленным, хриплым, полным больше невыразимой ярости и оскорбления, чем физического страдания. На ее боку, в месте попадания, вспыхнуло багровое пламя. Оно не просто горело поверхностно — оно въедалось внутрь, пожирало плоть, разъедая ткани с чудовищной скоростью.
Шерсть вокруг мгновенно сгорела, обнажив почерневшую, пузырящуюся кожу и мышцы под ней. Пахло горелым мясом, паленой шерстью, серой.
Но волчица не упала. Не завалилась набок. Она, содрогаясь всем телом от шока и боли, развернулась к Топтыгину. И бросилась на него. Не зигзагами, не пытаясь обмануть или использовать остатки скорости для маневра. Прямо в лоб. Напролом. Через всю боль, через дымящиеся раны.