Топтыгин ахнул — коротко, резко. От неожиданности, а не от страха. Его рука взметнулась, и лук в его хватке рассыпался, превратившись не в ничто, а в россыпь десятков мелких и острых раскаленных стрел-игл.
Они понеслись навстречу волчице веером, вонзаясь в ее грудь, в могучие плечи, в морду, в уже израненные бока.
Она не уклонилась. Приняла их всем своим огромным телом.
Каждый новый удар вырывал клок шерсти и плоти, наверняка оставляя еще одно черное, дымящееся пятно ожога, еще одну смертельную рану. Ее плечи и холка дымились теперь как трубы.
Но ее скорость невероятным образом не падала. Она, казалось, только росла, подпитываемая последними резервами ее чудовищной жизненной силы.
Топтыгин отступил на шаг. На второй. Его каменное спокойствие дало трещину. Он начал подниматься в воздух, чтобы разорвать дистанцию, уйти вверх от этого безумного, самоубийственного тарана.
Но опоздал. Недооценил глубину ее упорства, готовность сгореть дотла, лишь бы дотянуться когтями и клыками до обидчика.
Она совершила последний рывок. Ее тело, израненное, дымящееся во многих местах, тяжелое от потери крови, оторвалось от земли. Пасть, полная кинжаловидных желтоватых зубов, раскрылась невероятно широко.
Топтыгин, уже в паре метров над землей, попытался создать последний барьер — мгновенный слой спрессованного, раскаленного до синевы воздуха прямо перед собой, как щит. Но волчица в своем последнем усилии прошила и его. Ее челюсти, движимые силой в несколько тонн, сомкнулись на его левой руке, которая только что держала лук и теперь была вытянута вперед в защитном жесте.
Раздался хруст ломающихся костей, рвущегося металла под мундиром, может быть, еще чего-то. Крик Топтыгина, на этот раз полный настоящей, острой боли и чистого шока, разорвал задымленный воздух.
Волчица сжала челюсти до предела, дернула массивной головой в сторону — и оторвала ему руку по плечо. Алый мундир, плоть, белые осколки костей, какие-то блестящие обрывки — все это осталось в ее окровавленной пасти.
Она отпрянула, проглотила руку, и ее собственные ноги наконец подкосились, не выдержав совокупности повреждений, потери крови и последнего сверхусилия.
Огромное тело рухнуло на землю в облаке пепла и пыли. Сильно содрогнулось один раз и издало хриплый, пузырящийся звук — воздух и кровь, выходящие через поврежденные легкие.
Глаза, еще секунду назад полные ослепляющей ярости, постепенно затуманились, взгляд стал несфокусированным, ушел куда-то внутрь. Алый ореол вокруг нее, тот самый, что я видел внутренним зрением, померк, стал неровным, как угасающий костер.
Она лежала на боку, тяжело, прерывисто дыша. Без сил. Но грудь ее еще поднималась. Она была жива.
В ушах все еще гудел, не умолкая, ее сдавленный, хриплый вой, а перед глазами стояла картина: огромное тело, бросившееся под те багровые стрелы. Не задумываясь. Просто чтобы закрыть меня собой.
Зверь. Существо, которое я спас в лесу по наивному порыву, теперь решило умереть за меня, отдав таким образом тот долг.
Что-то внутри, в самой глубине груди порвалось. Как гнилая, пересохшая веревка под последней каплей веса. Все годы тихих унижений в доме тети Кати, вся ярость от подлого предательства Феди, весь леденящий страх за судьбу семьи, вся боль от ран, от потери Звездного, от осознания несправедливости ситуации — все переплавилось в горниле этого мгновения в один беззвучный, раздирающий изнутри крик.
Я сам не понял, когда двинулся. Не было решения, расчета. Просто оказался рядом с Топтыгиным.
Ему сейчас было не до меня. Лицо искажено гримасой боли. Скулы дергались, губы были плотно сжаты, из носа вырывалось короткое, прерывистое сопение.
Но даже в шоке, на грани потери сознания, его тело, тренированное годами, среагировало. Правой рукой, все еще обернутой остатками неровного, пульсирующего багрового сияния, он ударил в мою сторону — похоже, на чистых рефлексах.
Я принял удар на поднятое предплечье. Не было больше огненной или какой другой магии — только грубая сила, обеспеченная его Духом. Но и она оказалась невероятно высокой.
Кость в предплечье затрещала — не сломалась, но треснула наверняка. Острая, яркая боль пронзила руку от локтя до пальцев. Но я ее не почувствовал.
Вернее, почувствовал, но она была где-то далеко, за толстой, непроницаемой стеной моей ярости. Я ответил. Не кулаком, который требовал времени на замах. Головой. Рванул вперед и всадил лоб ему прямо в переносицу.