Совсем маленький с учетом размеров матери: со среднюю дворовую собаку. Шерсть у него была необычайно густой, угольно-черной, без единого светлого пятнышка.
Глаза были плотно закрыты, веки еще даже не пытались разлепиться — он был слеп. Тыкался мягкой мордой в меня, искал источник тепла.
Я знал, что волки, как и собаки, приносят по несколько щенков. Пять, шесть, а то и все десять. Когда я замазывал ей бок рванкой на той поляне, моя рука, прижатая к ее горячему, напряженному животу, улавливала слабые, отдельные толчки изнутри.
Но теперь здесь был только он. Один. Остальные… Остальные, похоже, не выжили из-за того, что она была так сильно ранена тогда.
Попытка приподняться на локте вызвала прилив тошноты и такого головокружения, что мир накренился и поехал в сторону. Я не смог. Грудь и руки пылали глухой, тлеющей агонией ожогов. Ноги не слушались, были ватными и чужими.
Я перевернулся на живот, уткнувшись лицом в прохладный мох, и, опираясь на локоть единственной послушной руки, пополз к выходу, откуда доносилось тяжелое, слишком медленное дыхание.
Прополз по упругой подстилке пару метров, огибая выступающие корни. Там, в метре от границы, где сырая земля логова сменялась сухой хвоей и иголками снаружи, была она.
Волчица лежала на боку, вытянувшись вдоль земляной стены оврага, как будто привалилась к ней в последний раз. В полумраке ее черная шкура почти сливалась с темной землей, но обугленные пятна ожогов светились призрачными, страшными клочьями.
Ее могучий бок почти не двигался. Дыхание было редким, и каждый вдох давался с заметным, мучительным усилием — ребра с трудом расширялись, будто скованные невидимым железным обручем.
Я недооценил эти ожоги. Энергия Сферы дала ей последние силы на отчаянный рывок, чтобы сделать то, что она сочла самым важным, — принести меня сюда, в безопасность.
И все. Топлива больше не было. Резервы исчерпаны до дна.
Я подполз ближе и сел, скрестив не слушающиеся ноги, не в силах удержаться на коленях. Она почуяла движение. Ухо чуть дрогнуло. Потом медленно, с видимым усилием она приоткрыла один глаз.
В нем не было уже той дикой боли, как на скалах. Была бездонная усталость, покой.
Она посмотрела на меня. Долго, не мигая. Потом ее взгляд медленно скользнул в сторону входа в логово — туда, откуда слышалось копошение и поскуливание слепого черного комочка. И снова вернулся на меня.
— Да, — прошептал я, поняв всё, и мой голос прозвучал хрипло, — я буду заботиться о нем. Обещаю.
Волчица почти не отреагировала. Но взгляд, казалось, смягчился. Края глаза чуть сузились, будто в слабой, последней попытке улыбки.
Сухожилия на ее шее напряглись, мышцы под обгорелой шкурой дрогнули. Она сделала едва заметное движение головой, пытаясь приподнять ее, дотянуться. Я протянул к ее морде рабочую, пусть и покрытую ожогами руку.
Она коснулась кожи чуть шершавым теплым языком. Один раз. Медленно. Аккуратно, почти нежно. Так же, как тогда на поляне со рванкой, когда я рискнул подойти к раненому Зверю.
Это был не жест благодарности, а прощание. И в этом касании, читалось все: «Если бы не ты тогда, я бы умерла под старым дубом, истекши кровью. И все они умерли бы со мной, еще не родившись. Этот — жив. Ты — жив, хоть и еле дышишь. Значит, все это… не напрасно».
Я не стал говорить «прости». Потому что она уже все простила. Простила боль, страх, вторжение в ее мир, даже свою смерть.
Просто сидел, положив ладонь на ее могучую, изуродованную ожогами лапу у самой морды, и чувствовал, как под густой колючей шерстью медленно, но неумолимо угасает тепло жизни.
Прошло полчаса. Может, больше. Ее дыхание становилось все реже и тише. Промежутки между вдохами растягивались. Потом был один особенно долгий, свистящий вдох, задержка… и тихий, едва слышный, будто обрывающийся выдох. После которого грудь больше не поднялась.
Глаз, смотревший на меня, не закрылся. Веки не сомкнулись. Он просто потух. Стал плоским, пустым, как темный, отполированный водой камень.
Я сидел неподвижно, не отрывая руки, слушая. Снаружи, где-то далеко за стеной корней и земли, кричала ночная птица — резко, одиноко. А внутри логова слепой черный волчонок, оставшись один, почувствовал эту перемену, эту внезапную пустоту.
Он начал скулить громче, жалобнее, тычась носом в холодный воздух, ища тепло, которого больше не было.
Я сидел у самого входа, все еще положив руку на остывающую лапу, погруженный в свои мысли. Не знаю как долго. Столько всего произошло, что даже по отдельности могло перевернуть мою жизнь с ног на голову.