Предательство Феди. Жертва Звездного. Правда о моем происхождении. Настоящий бой насмерть. Убийство. Смерть близкого существа.
А у меня все это случилось за вечер и еще даже не закончившуюся ночь. В моменте думать было некогда, но теперь, лишенный возможности что-либо делать, я мог наконец хоть как-то уложить все в голове.
И это было ой как непросто. На плечи будто навалилась невероятная тяжесть. Вес всего пережитого, давил с катастрофической силой.
Создавалось впечатление, что мир рухнул. Что я остался один, и, в какую бы сторону ни пошел, везде буду натыкаться лишь на лишения, боль и ужас.
Скулеж из глубины логова стал громче. Чтобы хоть как-то отвлечься, решил на него ответить. Отполз от волчицы, оставляя неподвижное тело охранять порог ее дома.
У меня все еще не было сил встать. Даже подняться на колени, оттолкнувшись одной рукой от земли, казалось задачей для богатыря из сказки. Так что я снова пополз — теперь уже обратно внутрь логова.
Даже не полз — двигался как раненый червь, отталкиваясь локтем здоровой руки и подтягивая непослушные ноги, которые волочились как чужие.
Каждый вдох отдавался тупым, пульсирующим гулом в висках и огненной, рвущей агонией во всем теле, будто внутри у меня вместо костей были раскаленные прутья.
Это явно была не только боль от ожогов и сломанных костей. Это была неизбежная цена, которую теперь потребовало мое тело за ту чудовищную, варварскую перегрузку силой Сферы.
Оно, это тело, достигшее предела Сбора Духа, окрепшее в тренировках и очищенное белым пламенем, было сильным. Выносливым. Но не настолько. Не для такого.
В каждом суставе — в плечах, в коленях, в пальцах — ломило, будто в них насыпали битого стекла. Мышцы, даже те, что не были повреждены, вибрировали мелкой, неконтролируемой дрожью, подергивались сами по себе.
А в самой глубине, под всеми этими слоями конкретной, локализованной боли, чувствовалась пугающая пустота — истощение самой жизненной силы, того базового ресурса, что позволял просто быть.
Волчонок, учуяв мое движение и, вероятно, запах, снова заскулил — тонко, жалобно, и начал слепо ползти на звук, тыкаясь мордой в землю, в корни, в собственные лапы. Я протянул к нему здоровую, но грязную, в царапинах и кровоподтеках руку.
Он уткнулся в ладонь, обнюхал шершавую кожу, его влажный нос задрожал, и толстенький пушистый хвостик на миг завилял слабым, неуверенным движением.
Я осторожно поддел его снизу, под живот, и перевалил себе на колени. Он был удивительно легким, но живым, очень теплым и мягким комочком. И тут же устроился, свернулся тугим комком прямо у моего живота и, кажется, сразу заснул: его тихое, прерывистое сопение стало ровнее, глубже.
Я уперся спиной и головой в прохладную, неровную земляную стену логова и, с трудом переведя дыхание, которое сбивалось на каждом движении, осмотрелся — глаза уже достаточно привыкли к полумраку.
Логово было устроено умно. С тем знанием, что дается не разумом, а тысячами лет инстинкта. Оно находилось на самом дне глубокого, извилистого оврага, промытого вешними водами.
Через вход, завешанный корнями, я видел лишь полоску ночного неба, усыпанного неяркими из-за дыма звездами.
Пожар, бушевавший там, наверху в лесу, сюда, на самое дно сырого оврага, вряд ли спустится. Огонь — стихия жадная, ему нужна тяга, он пожирает то, что выше, суше.
Здесь же, в этом сыром тупике, мы были в относительной безопасности от самого пламени. От дыма — нет. Его едкий, горьковатый запах все еще висел в воздухе, пробиваясь сквозь запах земли, но это было терпимо.
Эта оценка заняла у меня несколько долгих минут. Каждый вывод — о пожаробезопасности, о расположении, о водах — давался с усилием, пробивался сквозь густой туман боли и свинцовой усталости. Но он был четким. Здесь можно передохнуть. Перевести дух. Собрать мысли.
Сидеть в полумраке, с этим живым, дышащим существом на коленях, пока за спиной стена прохладной надежной земли, а впереди — только узкая полоска ночного неба. Это давало странное, хрупкое, но очень конкретное ощущение покоя.
Напряжение, что держало меня на плаву, заставляло двигаться, думать, драться с момента той вспышки на деревенской площади, наконец-то начало отступать.
Дрожь в мышцах поутихла, сменившись глубокой, всепоглощающей усталостью, которая была почти приятной. Боль никуда не делась, но стала фоновой: чем-то постоянным и неотъемлемым, с чем можно было существовать, как с биением сердца.
Я закрыл глаза, просто дыша, слушая, как дышит он, и давая мыслям течь медленно, без паники. В голове, очищенной от животной потребности выжить, начали прокручиваться обрывочные, несвязные мысли о будущем.