Что делать дальше? Волчонок. Его нужно кормить. Чем? Я не знал толком, что едят волчата. Мясо, наверное. Надо будет искать… но как в таком состоянии? Мелкую дичь, птицу, может, кронта… но чтобы поймать, нужно встать. Нужно ходить.
Сначала надо прийти в себя хоть немного. Вода. Нужна вода. Где-то поблизости должен быть ручей или хотя бы ключ, иначе волчица не стала бы селиться тут с выводком. Надо будет найти его завтра. Или когда рассветет.
Потом… потом город. Детдом. Поиск следов. Но теперь из-за смерти Топтыгина на меня откроют настоящую охоту. Поисковые отряды будут прочесывать лес. Значит, нужно лечить ожоги и перелом здесь, насколько хватит сил и знаний. А сил…
Я сосредоточился на внутренних ощущениях, пытаясь оценить ущерб не как набор болей, а как состояние системы. И тогда, в этой тишине, под мерное дыхание волчонка, почувствовал это.
В глубине, рядом с моим собственным, потрескавшимся от чудовищного давления очагом Духа, теплилась, пульсировала слабым, но ровным светом та самая искра — искра белого пламени, полученная от Звездного. Она теперь была частью меня, но одновременно — и связью с ним.
Тончайшей, невидимой нитью, протянутой через расстояние, которую я раньше — во время бега, пряток, боя — ощущал как слабый, но постоянный, едва уловимый фон. Ощущение его присутствия. Как надежное плечо где-то за спиной, на которое можно мысленно опереться, даже если это плечо было за тысячи верст.
Но именно в этот миг нить порвалась.
Не ослабла. Не истончилась, будто он просто ушел дальше. Она просто исчезла. У меня в груди стало пусто и холодно.
Искра вздрогнула, замерцала неровно, болезненно, как свеча на сильном сквозняке, и наполнилась холод
ом. Холодом пустоты. Холодом смерти.
И эта щемящая пустота в том самом месте внутри, где раньше жила связь, быстро, почти мгновенно заполнилась чем-то другим.
Это не была печаль. Печаль придет позже и будет тихой и тоскливой.
Ярость. Чистая, концентрированная ярость, поднимавшаяся из самого желудка и сжимавшая горло. Ярость от собственного бессилия, от ничтожности.
Он был где-то там, высоко в небе, сражался с кем-то невероятно сильным, пока я, его ученик, тут, внизу, бился в грязи и крови с его подручными, с этими рядовыми мундирами.
И я ничего не мог сделать. Не мог подняться туда. Не мог помочь. Я даже не знал, как он умер. От чьего удара. Сказал ли он что-то в конце. Осталось ли что-то от него, кроме этой искры во мне.
Слезы выступили на глазах сами, против воли. Это стало последней каплей, переполнившей чашу стабильности моего рассудка. Они потекли по грязным, в саже и запекшейся крови щекам, горячие и соленые, и капали на спящего волчонка.
Я не рыдал. Просто сидел, прислонившись к стене, уставившись в темноту логова перед собой, и плакал молча, почти беззвучно, пока внутри все сжималось в тугой, болезненный, колючий узел.
Звездный. Грубый, надменный, вечно недовольный и измученный старыми ранами. Единственный человек, который взглянул на меня не как на чучело, не как на бесплатную силу или проблему. Как на личность.
Учитель. Наставник. Друг.
Я сжал здоровую руку в кулак. Никто больше. Никто из тех, кого я… кого считаю своими, не умрет из-за того, что я слаб. Из-за того, что не успел, не смог, не дотянулся. Никогда.
Стану настолько сильным, что этой силы хватит на всех. Настолько сильным, что смогу защитить. Даже от таких, как те, кто убил его. Даже от целых городов. Даже от звезд, если надо.
Это была не клятва, брошенная звездам или теням в углу пещеры. Это был договор с самим собой. Констатация неоспоримого факта, который отныне становился единственным законом моего существования. Все остальное — еда, сон, боль, страх — было вторично.
И тогда, спустя ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы эта мысль застыла в сознании, в моей голове раздался голос. Он прозвучал изнутри, оттуда же, откуда только что исходила холодная пустота разорванной связи.
Голос Звездного. Но не живой, не настоящий, не тот, которым он ругал меня за медлительность или объяснял тонкости боя. Четкий, размеренный, лишенный всяких интонаций. Но это был его голос.
«Саша», — каждый слог отдавался тихим звоном в костях черепа, — «если ты слышишь это, значит, со мной все кончено. Это — последняя воля, вложенная мной в искру. Она активируется только при моей смерти».
Я замер, перестав дышать. Даже слезы остановились. Волчонок на моих коленях вздрогнул во сне, почувствовав напряжение мышц под собой, и тихо взвизгнул.