Даже туман в голове, от истощения и потери крови, прояснился, отступил перед ясной, почти звонкой энергией, что теперь наполняла меня до самых кончиков пальцев.
Я стоял, вскинув сцепленные руки к потолку логова, и дрожал. Но не от холода или слабости. Дрожала каждая клетка, насыщаясь этой диковинной, живительной силой. Тепло текло по жилам, питало ткани, латало повреждения на каком-то глубинном уровне, до которого не могли добраться ни травы, ни мази.
Кровь. Это исходило от моей крови. Она стала проводником и вместилищем Духа. Стадия Крови Духа. Начальный, базовый ее этап.
И он был взят не через недели упорных тренировок, а буквально за несколько минут здесь, в темном логове. Крещение в белом пламени выжгло все лишнее, поток энергии из Сферы довел основу до алмазной стабильности, а практика, доведенная до уровня рефлексов, довершила прорыв, став тем самым ключом, который щелкнул в идеально подогнанном замке.
Тепло от Крови Духа все еще пульсировало в жилах, приглушая боль и наполняя мышцы живой силой. Успех, та почти шокирующая легкость, с которой поддались первые четыре позы второй главы, кружили голову.
Мысль зацепилась, настойчивая и соблазнительная: а может, и дальше получится? Сейчас, пока тело откликается, пока внутренний огонь не остыл. Один шаг. Всего один.
Я начал переход к пятой. Вызвал из памяти схему: маршрут для Духа должен был усложниться, образовать двойную спираль…
И тут же меня сковало болью. Не привычное сопротивление усталых мышц, а нечто глубже, примитивнее. Будто все внутренности — желудок, кишечник, даже легкие — резко сжались в один тугой, спазмирующий узел.
Знакомое чувство ударило под ребра, отозвавшись звоном в висках. Острая, режущая пустота в самом низу живота одновременно с пронзительной, глубокой ломотой в костях, будто их изнутри просверливали тупыми сверлами.
Голод. Не просто желание поесть, не слабость от недоедания. Требовательный, звериный, всепоглощающий голод, который был не эмоцией, а прямым физическим предупреждением: ресурсов нет. Топлива для следующего шага нет.
Я тут же остановился. Резко, почти упав из неустойчивого положения, но все же удержав равновесие.
Нет. Позже. Сейчас это было бы самоубийством, глупым сжиганием последних остатков жизненной силы в попытке прыгнуть выше головы, которая и так едва держится на плечах.
Я сделал медленный, дрожащий выдох и вернулся к самой первой позе из второго набора. Снова. Вдох — глубокий, пытаясь успокоить бушующий внутри шторм голода.
Медленный, выверенный переход ко второй позе. Тепло, притихшее и отступившее на мгновение, снова полилось по уже знакомым, проторенным каналам, успокаивая судорогу в мышцах живота.
Потом третья, четвертая. И заново с первой. Без рывков. Без попыток сделать что-то сверхъестественное.
Просто повтор движений — монотонное, почти медитативное кружение. А новый, стабильный жар Крови Духа делал свою тихую, неспешную работу: согревал, питал, латал самые критические трещины.
Прошло, наверное, пару часов. Я не следил — время в логове текло иначе, густело и замедлялось. Просто погрузился в ритм: вдох — движение — выдох — тепло. И постепенные изменения стали проявляться.
Ожоги на руках и груди не исчезли чудесным образом — кожа все еще была красной, воспаленной, покрытой страшными, наполненными жидкостью волдырями и черными, затвердевшими корочками.
Но жгучая, отвлекающая боль ушла из них окончательно. Осталось тупое фоновое нытье, с которым можно было жить, которое не мешало двигаться и думать.
Сломанная рука по-прежнему плохо слушалась, но отек вокруг запястья спал. Кожа там была еще багровой, но я мог пошевелить пальцами. Слабо, через боль, но мог.
Общая слабость, та самая, что валила с ног, никуда не делась. Но предательская дрожь в коленях и бедрах прекратилась. Я мог стоять устойчиво. Мог делать эти плавные, выверенные движения, не боясь, что кости в ногах развалятся, как трухлявые палки.
В этот момент из угла логова, из того теплого углубления в мху, донесся звук. Сначала тихое, сонное поскуливание, похожее на писк мыши. Потом более настойчивое, требовательное, переходящее в жалобный, пронзительный вой. Волчонок.
Я прервал очередной цикл, почувствовав, как внутри сжимается уже не от голода, а от чего-то другого. Подошел к гнезду, наклонился и осторожно забрал его на руки.
Он был таким легким и весь дрожал мелкой, частой дрожью. Я прижал его к груди, стараясь не задеть обожженные и раненые места, пытался согреть своим теплом, своим дыханием.
Сначала он утих, уткнувшись слепой, влажной мордочкой в подмышку. Но через пару минут, не найдя того, что искал, заскулил снова. Сначала тихо, потом сильнее, отчаяннее.