Замена убитому мной Топтыгину нашлась мгновенно. Даже как-то немного обидно стало.
— Он построил всех на площади и сообщил, — Фая говорила теперь монотонно, как заученный урок, — что ты, Сашка, погиб при попытке сопротивления и бегства. Потом, до самого вечера, под его началом нас опрашивали. По одному. Отводили в дом старосты и задавали вопросы. О тебе. О том, когда ты стал странно сильным. О человеке из звезды. Видели ли мы что-нибудь еще. Никто ничего не знал. Мама… она говорила только, что ты вдруг стал много есть и работать быстрее. Больше ничего.
На какое-то время повисло молчание.
— В конце концов, — она махнула рукой в сторону окна, за которым лежала спящая деревня, — он скомандовал своим собираться и уходить. Никого дополнительно не наказали.
Посмотрела на свой раскрытый чемодан в углу, потом на пустую, неубранную кровать брата. В ее глазах на секунду мелькнуло что-то острое и колючее, но тут же погасло.
— Федю… этот новый Топтыгин, забрал с собой. Сразу после опросов. Сказал маме и папе, что ему полагается награда. За помощь в раскрытии деятельности предателя Империи. За верность. А меня… он перед уходом подозвал. Сказал, что изучил мое дело. Что достижение Духовных Вен в моем возрасте — перспективно. Пообещал дать рекомендацию в академию своего клана в городе. Сказал собирать вещи, что через несколько дней приедет повозка. Вот я и собираю.
Я слушал и складывал факты в голове. Мундир видел, как волчица уносила мое тело. Для него, видимо, это выглядело как конец истории: Зверь тащит добычу в логово. Первый Топтыгин мертв. Тот маг, что дрался с Михаилом в небе, — тоже. Угрозы насчет семьи были их личной инициативой, крюком, чтобы зацепить и вытащить меня.
Новый командир, этот Дмитрий, пришел уже на пепелище, когда дело было формально закрыто. Портить отношения с деревней сейчас, когда главная цель — я — числился мертвой, уже не было смысла.
Особенно когда здесь была Фая — дарование, которое можно прибрать к рукам для своего клана. И Федя — полезный дурак, уже совершивший «подвиг» доноса.
Убить или серьезно наказать их семью — значит, навсегда отпугнуть других одаренных и потенциальных стукачей. Нет, куда логичнее было сделать вид, что все в порядке, забрать ценных подростков и уйти, сохранив лицо и влияние.
— А тетя Катя? — спросил я, глядя в черный квадрат окна. — Как она сейчас?
Фая вздохнула, потерла переносицу двумя пальцами.
— С ней все в порядке. Поправляется. Целитель говорит, рукой полноценно пользоваться уже не сможет — ожог глубокий, задело сухожилия. Но жива. Сейчас ее больше всего волнует не это.
Она сделала короткую, резкую паузу, ее взгляд скользнул к темному силуэту чемодана.
— Федю забрали. Меня забирают. Ты… умер. За хозяйством и участком будет некому ухаживать. Вот о чем она думает сейчас. Говорит, может, наймет кого из соседских подростков, но им надо будет платить, чего ей очень не хочется.
— Она… — Я сглотнул, почувствовав, что голос может дрогнуть, и заставил его звучать ровно: — Она что-нибудь говорила? Про меня?
Фая посмотрела прямо на меня. Ее лицо в полосе лунного света было незнакомым — не холодным, а серьезным до боли и очень-очень усталым.
— После того как Дмитрий объявил о твоей гибели на площади, она не заплакала сразу. Стояла как истукан. Потом, когда всех отпустили по домам, она зашла в дом, закрылась в их комнате и… выла. Буквально. Я слышала сквозь стену. И дня два еще ходила как тень, ничего не делала. Сейчас вроде взяла себя в руки, но… по ночам слышу — всхлипывает во сне. Иногда четко выговаривает твое имя. Потом стонет и затихает.
От этих слов в груди стало горячо и тесно, будто натянули туго веревку. Я потупил взгляд, разглядывая трещины на половице у своих босых ног.
Внутри что-то екнуло. Не боль, а странное сжатие где-то под ребрами, смесь вины и какой-то горькой, нелепой неловкости. Я все еще думал о ней как о той самой тете Кате, которая орала и замахивалась. А она, похоже, правда беспокоилась обо мне и даже, возможно, любила. Как могла.
— Но ты не должен ей показываться, — продолжила Фая, и ее голос стал твердым, почти жестким, каким он бывал, когда она отчитывала Федю за особо глупую выходку. — И никогда, слышишь, никогда не сообщай ей, что ты жив.
Я поднял на нее глаза, слыша в ее тоне не только предостережение, но и что-то еще.
— Почему?
— Потому что если она узнает, то не сможет этого скрыть. Она не умеет лгать. Не умеет играть. Даже если попытается, рано или поздно кому-нибудь проговорится. И если этот «кто-нибудь» доложит, тогда за нами придут снова, но на этот раз не ограничатся ожогом. Они убьют ее. И отца. Чтобы быть уверенными на все сто. А потом найдут и тебя. Лучше пусть думает, что ты мертв. Для нее… для всех здесь так безопаснее. И для тебя тоже.