Я сидел в прохладной темноте логова, спина привычно упиралась в земляную стену, волчонок посапывал у меня на коленях, а его теплый бок поднимался и опускался.
Идти в Таранск — безопаснее, но тупик. Жизнь в тени, вечный страх, ноль ответов. Идти в Мильск — рискованно, но есть шанс получить ответы.
В конце концов ответ появился сам собой. Страх был, да. Острый, знакомый с детства, холодный ком в животе. Но теперь это не парализующий ужас, а просто один из многих факторов, которые нужно учесть и обойти. Правда была для меня куда важнее безопасности.
Хорошо. Значит, Мильск. Найду этот детдом. Узнаю, где он был, куда переехал, что осталось от записей. Выясню все, что смогу. А потом… потом уйду. Быстро и тихо, как призрак.
Риск был. Но этот риск я был готов принять.
Волчица была не чета тому первому волку из Берлоги или барсуку. Ее мясо, даже спустя дни не испортилось, а будто законсервировалось собственной мощью.
Есть его было… тяжело. Не физически — челюсти справлялись. Душевно. Каждый раз, отрезая очередную полосу от того, что когда-то было живым, мыслящим существом, спасшим меня ценой своей жизни, я боролся с внезапно подкатывающим комком в горле.
Но отказываться от такого ресурса было бы высшей степенью глупости, граничащей с сознательным самоубийством. Мне нужно было растить силу. Мне нужно было кормить ее детеныша. Мне нужно было выжить и не дать умереть ему.
Все.
Сентиментальность здесь — непозволительная, смертельная роскошь. Так что я жевал, сглатывая слюну, заставлял горло проталкивать куски и затем концентрировался на том, чтобы тело усвоило эту силу.
Тем не менее даже у такой силы был свой срок годности.
Белого пламени, чтобы очистить мясо, как это делал Михаил, у меня не было. Искорка внутри спала, и я не знал, как ее разбудить. Оставался один путь — опередить гниение.
Есть быстрее, чем порча успеет одержать верх. Я вогнал себя в режим, который даже циклами назвать сложно. Это была непрерывная, монотонная работа, как движение мельничного колеса: отрезать кусок, проглотить не жуя дольше необходимого, встать в позу, провести Дух по привычному уже маршруту, почувствовать, как жар Крови разгоняется по венам, сжигая усталость и тонкой пленкой покрывая внутренности, снова отрезать кусок.
Сон почти исчез: тело, накачанное Духом и тяжелой пищей, требовало его все меньше. Я дремал урывками, одним ухом прислушиваясь к ночным звукам леса — к шелесту листьев, к далекому уханью филина. Но в основном — только практика и еда. Еда и практика.
Как только я вернулся к пику своей физической формы, прогресс ускорился в разы. Переход к седьмой позе я отточил за два дня. Восьмая поза, завершающая второй микроцикл из четырех, потребовала еще пяти дней непрерывных усилий.
Когда я наконец встал в нее устойчиво, без дрожи в коленях, тепло, идущее от крови, усилилось кратно. Из согревающего, рассеянного потока оно превратилось в почти осязаемое, плотное ощущение, как будто под кожу залили густой теплый воск.
Мышцы, погруженные в эту патоку, стали со временем более упругими, как туго натянутые сыромятные ремни, кости отзывались тихим звоном — прочные, будто отлитые из бронзы. Сила росла не взрывными, опасными скачками, а постоянным, неуклонным приливом, как поднимающаяся вода в полноводной реке.
Девятая поза, открывающая третий набор из четырех, далась за следующие пять дней. Десятая — за десять. Каждый новый шаг вперед требовал больше энергии, больше концентрации, но и отдавал с лихвой.
Я не просто механически повторял движения из книжечки — я чувствовал кожей, как с каждым завершенным циклом моя кровь, насыщенная Духом, становится тяжелее, плотнее. Она качалась по жилам с могучей, медленной силой, разнося не просто энергию, а какую-то новую, глубинную выносливость в каждую клетку, в каждый сустав.
Прошло двенадцать дней после того, как я устойчиво освоил десятую позу. С момента смерти волчицы — почти ровно месяц. И я не мог больше игнорировать то, что чуял нос и чувствовал желудок.
Запах в ближайших к логову окрестностях изменился. К привычным, почти родным запахам сырой земли, влажного мха и звериного духа добавился новый — сладковатый, тяжелый, въедливый. Он висел в воздухе несмываемым пятном. Запах тления.
Он шел от останков волчицы, от того, что я не успел или не смог съесть. Мясо, даже пронизанное могучей силой Духа, не могло сопротивляться гниению вечно.