Это была чистая, беспощадная пытка. Головная боль раскалывала череп на части, в ушах стоял неумолчный высокий звон, зрение мутнело и двоилось.
Но я продолжал. Еще кусок. Еще цикл. Еще. Я пытался выжить, усвоить эту адскую пищу хоть как-то, превратить ее из яда в топливо. И постепенно, ценой десятков срывов, я почувствовал, как хаотичная, игольчатая энергия мозга начинает упорядочиваться, встраиваться в общую, уже могущественную систему Крови Духа.
Когда я провел завершающий, изматывающий цикл спустя почти сутки после поедания мозга под аккомпанемент плачущих подвываний волчонка, голодавшего часов двадцать кряду, я стоял почти в двенадцатой позе. До правильной и завершенной формы оставалось совсем чуть-чуть.
Я опустился на землю. — весь в холодном, липком поту, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Из носа и ушей сочилась алая жидкость. От мозга во рту осталась только стойкая маслянистая горечь.
Остальное тело волчицы за эти сутки окончательно потеряло приемлемый вид. Запах гнили стал густым, удушающим. Есть это я уже не мог ни при каких условиях.
Перевел дух, вытирая лицо рукавом, и посмотрел на волчонка.
Каждый раз, вскрывая уже почти затянувшееся запястье клыком волчицы, я чувствовал ту же смесь физического отвращения и холодной необходимости.
В какой-то момент его крошечные, острые как иголки зубки прорезались сквозь десны, но он наотрез отказывался от любой другой пищи, кроме моей крови. Я попытался, отловив у ручья проворного, огненно-рыжего кронта, скормить ему его еще теплую кровь.
Волчонок тыкался мордочкой в тушку, облизывался, но потом отворачивался всем телом и начинал скулить, утыкаясь холодным носом мне в голую щиколотку. Только моя кровь с привкусом Духа и съеденного мяса его матери, успокаивала его.
Он пил жадно, после чего сразу засыпал безмятежным сном у меня на коленях.
За месяц малыш изменился до неузнаваемости. Размером вымахал уже с крупную дворовую собаку, его черная как смоль шерсть лоснилась здоровым блеском, лапы окрепли, стали мощными. Глаза, были ясными, ярко-янтарными, почти золотыми и смотрели на меня теперь не слепо, а с умной, изучающей, не по-щенячьи внимательной сосредоточенностью.
Он уверенно ходил по логову, обнюхивал каждый камень, каждую щель, даже пытался грызть и таскать старые, обглоданные кости. Во рту у него была уже дюжина острых как кинжалы, белых зубов — вполне достаточно, чтобы рвать сырое мясо, а не сосать кровь.
С учетом того, что без мяса Зверя я вряд ли смогу также быстро восстанавливать кровь, на этом стоило подвести черту. Хватит кормить его собой. Как только мы уйдем отсюда, выйдем в мир — начнем охотиться. Вместе.
Я подошел к останкам волчицы в последний раз. Не сказал ничего вслух. Бесполезные слова застряли где-то в горле. Просто постоял там, думая о чем-то важном. Потом развернулся и сделал шаг прочь от логова.
— Пошли, — тихо, но четко сказал я в полутьму не оборачиваясь.
Волчонок выбрался наружу, но дальше не двинулся. За спиной раздался тихий шорох и жалобный, протяжный скулеж. Я оглянулся.
Он сидел у тела матери и издавал тот самый тонкий, раздирающий душу звук, каким оплакивают потерю. Его пушистый хвост был плотно поджат между задних лап.
Обернувшись полностью, чтобы позвать его снова, я вдруг понял, что не могу. У меня не было для него имени. Все эти недели, все эти дни он был просто «волчонок». «Он».
А теперь… теперь ему нужно свое имя. Что-то отдельное, настоящее. Знак того, что он больше не часть ее, а сам по себе, но со мной.
Я подумал секунду.
— Вирр, — сказал вслух. Имя родилось само собой, твердое, короткое и резкое. — Вирр, пошли. Время уходить.
Волчонок — Вирр — мгновенно прекратил скулить, будто кто-то выключил звук внутри него. Поднял голову, и его яркие янтарные глаза уставились прямо на меня. В них не было ни тоски, ни вопроса, только безоговорочное внимание.
Потом он развернулся, понурил голову, лизнул нос матери на прощанье, уверенной и легкой рысцой, подбежал ко мне, потеревшись о ногу. Я наклонился, потрепал его за основанием уха, почувствовав под пальцами густую, упругую шерсть и мощные мускулы челюсти.
И мы пошли. Вдвоем. Оставив логово, пепел прошлого и груду белых костей позади, мы выбрались из темного оврага и ушли в серый, влажный предрассветный лес.
Глава 11
Две недели ушли на медленное, осторожное продвижение к Мильску и на то, чтобы научить Вирра охотиться по-настоящему. Не то чтобы он совсем не умел: врожденные инстинкты в нем бушевали сильнее, чем в любом лесном звере. Но он был все еще щенком, пусть и размером уже с крупную дворовую собаку, и ему катастрофически не хватало терпения и дисциплины.