Он стоял неподвижно, глядя на меня, его пушистый хвост был опущен. Он не скулил, не пытался идти следом. Просто смотрел.
Его золотистые глаза были серьезными и какими-то… слишком понимающими. Я развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, но кожей спины чувствуя его неотрывный взгляд, будто два горячих уголька впились мне между лопаток.
Поля вокруг Мильска были прорезаны дорогами, укатанными колесами. По ним, как муравьи, двигались люди: крестьяне с гружеными сеном телегами, погонщики с небольшими стадами коров, какие-то странники в поношенной, пыльной одежде с посохами.
Я влился в этот медленный, шумный поток, стараясь идти не слишком быстро, чтобы не выделяться, и не слишком медленно, чтобы не казаться бродягой. Одежда на мне была все та же, деревенская. Простая, грубая льняная рубаха с потертыми завязками и штаны из такой же ткани, теперь еще более потрепанные неделями в лесу, но чистые — я выстирал их в ледяном ручье и высушил на ветру.
На вид я был просто худощавым парнем с необычно седыми для его возраста волосами. Ничего особенного. Один из сотни таких же.
Стены города выросли передо мной внезапно — огромные, темные от времени, дождей и копоти, они стояли, перегораживая горизонт. Дерево, из которого они были сбиты, выглядело старым, просмоленным, выше трех деревенских изб, поставленных друг на друга.
Наверху, за частоколом из заостренных концов бревен, виднелись редкие фигуры часовых в темных плащах. Главные ворота — массивные створы из дубовых плах, окованных черным железом, — были распахнуты настежь, впуская и выпуская нескончаемый поток.
Я подошел к воротам ближе и увидел, что просто так не пройдешь. Тут даже днем стояли стражники в полном снаряжении. Их было четверо: двое по бокам от проема, с длинными копьями, поставленными на землю, и двое прямо у входа, в потертых кожаных нагрудниках, с короткими мечами на поясах.
Перед ними вилась небольшая очередь из подвод и пеших людей, забившая все пространство между грязными стенами прилепившихся к городской стене лачуг.
Я пристроился в хвост, стараясь не выказывать нетерпения. Один из стражников у входа, коренастый мужчина с обветренным лицом и седыми щетинистыми бровями, время от времени протягивал руку и что-то требовал у входящих.
Он проверял не всех подряд, а как будто по настроению. Бедняков в заплатанной одежде, вроде меня, чаще всего просто осматривал с ног до головы — задерживал взгляд на лице, на руках, на обуви — и пропускал. К купцам с телегами придирался дольше, выясняя груз, сверяясь со списками.
Я сразу понял принцип… Нужно было не суетиться, не отводить взгляд, но и не пялиться на стражу. Вести себя как все. Как человек, которому тут делать нечего особенно, но и скрывать нечего.
Очередь двигалась медленно, рывками. Передо мной мужик с пустой тележкой долго что-то доказывал про больную жену, пока стражник не рявкнул на него, и тот, понурившись, сунул в его руку две монеты.
Я чувствовал, как под грубой рубахой начинает липнуть к спине пот. Кошелек Фаи лежал у меня за пазухой, рядом с книжечкой, и казался раскаленным камнем.
Я заранее отсчитал в карман пятьдесят медных копеек — мелкой, потертой монетой, какие мог иметь при себе простой паренек, отправляющийся в город на поденщину. Остальные девять с полтиной рублей лежали глубже, в потайном кармашке у пояса.
Вот и моя очередь. Передо мной пропустили старуху с корзиной. Ту даже не остановили — махнули рукой, и она, кряхтя, поплелась внутрь. Я сделал шаг вперед, поставил ногу на выщербленный порог арки.
Коренастый стражник уставился на меня. Его взгляд был тяжелым, привыкшим быстро оценивать и разделять людей на тех, кто важен, и всякий мусор.
Я, в своих поношенных, перешитых из дядиной одежды штанах, в простой холщовой рубахе, с седыми не по годам волосами, явно попал во вторую категорию.
— Цель визита? — бросил он отрывисто.
Даже не как вопрос, а как формальность, обязательную к озвучиванию.
— Работу ищу, — ответил я ровно. Смотрел чуть ниже его глаз, на переносицу. И тут же, не дожидаясь следующих вопросов — а они могли быть любыми: «Откуда?», «Чем докажешь?», «Кто поручится?», — вытащил из кармана зажатую в ладони горсть медяков. — Взнос.
Я протянул руку, раскрыл ладонь. Монеты, потертые и тусклые, лежали на ней, слипшиеся от пота. Стражник мельком глянул на них, потом снова на меня. В его маленьких, глубоко посаженных глазах промелькнуло пренебрежение.
Он быстрым, отработанным движением сгреб монеты с моей ладони, бросил медь в висевший у пояса кожаный мешок.